Все пострадавшие парки и дворцы будут восстановлены — и в самом Ленинграде, и в области. Все заработает и станет таким же, как до войны, даже красивее. Но вы прекрасно понимаете, что активные работы не начнутся, пока не закончится война. Сейчас не до этого, как бы печально это ни звучало. Нужны генеральный план, специалисты, финансы, четкая программа восстановления. На это уйдут многие годы, возможно, десятилетия. В здании небезопасно находиться, все может обрушиться… — Он покосился на потолок.

— Отчасти вы правы, Олег Иванович, — директриса поджала губы.

 — Но это не значит, что сейчас на территории нет работы. Мы в штате, получаем зарплату и карточки — значит, должны трудиться. Что-то убираем, растаскиваем завалы своими силами, моем, штукатурим, собираем и вывозим мусор. Обзваниваем и навещаем ленинградские хранилища, составляем каталоги экспонатов, которые в недалеком будущем вернутся в музей.

Олег покосился на телефонный аппарат — связь имелась. Дальнюю стену занимали шкафы — очевидно, с каталогами и музейной документацией.

— В конце концов, мы обязаны присутствовать хотя бы ради сохранности того, что тут осталось, — пафосно возвестила директриса.

При этих словах на губах некоторых присутствующих заиграли печальные усмешки: никаких ценностей здесь, понятно, не осталось. — Немцы вывезли все, что было. Спасибо, что перед бегством не взорвали дворец.

— А что, кто-то покушается? — как бы невзначай спросил Олег.

Директриса не ответила, остальные тоже промолчали, стали переглядываться. Странная реакция на простой вопрос. Тимашевская немного поколебалась, потом проговорила:

— Нет, на музей никто не покушается, все спокойно… Были пару раз какие-то хулиганские происки… Вы же понимаете, после освобождения сюда приехали не только приличные люди, есть и шпана, уголовники — им интересно, что тут у нас происходит, нельзя ли чем-нибудь поживиться…

— Что вы можете сказать про «Изумрудную кладовую»? — тихо спросил Березин.

Все замолчали, сделали постные лица. Лишь мужчины, бывшие в неведении, недоуменно пожали плечами и с любопытством уставились на майора. Водитель Кулич мял папиросную пачку, не решаясь закурить в присутствии контрразведчика.

Ралдыгин расчесывал до крови зарубцевавшуюся царапину на большом пальце. Истопник Ильинский боролся с зевотой, мрачно посматривая на свою искалеченную руку.

— По данному вопросу мне нечего сказать, — выдавила из себя директриса. — Все происходило до меня… История прискорбная. С одной стороны, «Изумрудную кладовую» успели эвакуировать, с другой — данных о ней нет ни в Гохране, ни в Управлении культуры Ленинграда, ни в Комитете по делам искусств при Совнаркоме.