Зубная щетка падает на пол, отскакивает от паркета с глухим стуком, но мне плевать. Пусть валяется. Все равно этот дом больше не мой.

Альбина думает, что победила? Что я просто уйду? Нет, я пережду и растопчу ее, как букашку под сапогом. Она еще пожалеет, что связалась со мной.

В злющем состоянии захлопываю чемодан, с силой дергаю молнию, она заедает, но я рву ее с таким остервенением, будто это шея Альбины, и она поддается. В зеркале напротив мое отражение. Лицо красное, с перекошенными губами, глаза налиты кровью. Я выгляжу как загнанный зверь, но это ненадолго. Все еще впереди. Скоро мы поменяемся с ней местами.

Дорога до квартиры Иры заняла двадцать минут. Я ехал, сжимая руль так, что пальцы немели, а кожа на ладонях растягивалась от напряжения. Казалось, еще чуть-чуть, и руль треснет от моей хватки.

Ничего, вот сейчас выставлю эту кошку мартовскую, посмевшую обмануть, и буду жить хорошо, готовя удар по суке Альбине, которая заплатит за эту подставу.

Когда поднимаюсь на площадку, вижу, что дверь в квартиру приоткрыта. Все внутри сжимается. Это элитный дом, ограбить не могли. Тогда какого черта дверь открыта?

Захожу настороженно, и первое, что вижу, чемоданы у порога, разбросанные вещи, бардак. На полу валяется детская игрушка, плюшевый мишка с оторванной лапой. Странно, но сейчас он кажется мне символом всего, что пошло не так.

Зайдя в спальню, застаю Иру стоящей у шкафа, складывающей платья в дорожную сумку. Солнечный свет из окна падает на ее спину, подчеркивая каждый изгиб тела, но сейчас это не вызывает во мне ничего, кроме омерзения.

Она оборачивается, увидев меня, но не пугается. Наоборот, ее губы растягиваются в ухмылке, той самой, которую я раньше принимал за игривость, а теперь вижу в ней только презрение.

- О, смотрите, кто пожаловал, - голос у нее скользкий, довольный, будто она только что сорвала куш и проиграла его же. - Пришел попрощаться?

Смотрю на нее и вижу гнилую стерву перед собой, которая наконец сбросила маску милой девчонки, на которую я, остолоп, повелся когда-то. В ее глазах нет испуга, лишь насмешка, и от этого внутри закипает что-то темное, липкое, как деготь, разливаясь по жилам и отравляя изнутри.

- Как ты посмела обмануть меня? – такое чувство, будто кто-то сжимает мне горло, но слова все равно срываются с губ, хоть и с трудом. - Как ты посмела навязать чужого ребенка? Ты думала, это никогда не всплывет?

Она перестает складывать вещи, смотрит на меня, медленно проводя языком по губам. Ее пальцы сжимают шелковое платье, которое она только что собиралась упаковать, и я вижу, как ткань мнется в ее руках.

- Марк, ты такой идиот, что грех было не развести тебя на бабки, - она пожимает плечами, будто говорит о чем-то совершенно обыденном, и этот жест бесит меня больше всего.