Для мильных опер, — брезгливо исковеркал слово.

— Она тебе, наверное, сказала, что уедет с тобой куда-нибудь? И типа домой за паспортом поехала. Она всем так говорит. Что она еще скажет?

Девочка наша и погулять, и выпить любит. Я ж понимаю, ей развлечений хотелось, гульнуть с молодым, секса нормального, горячего, вот и не мешал. Ну что, поехали?

Отключить эмоции. Отключить. Не уплывать.

Мажарин еще раз оглянулся, пробежавшись по гостиной быстрым взглядом. Остановился на своем отражении в расхлестанном зеркале. Потом увидел Маринкину голубую кофточку, которая скомкано валялась на диване.

В ней она была, когда он ушел из дома. Значит, в ней она сюда и приехала.

Странно все это… Нет, не странно. Дерьмово!

Сердце гулко колотилось о грудную клетку. Не от страха, от другого совершенно чувства. От ощущения какой-то катастрофы. И тошнота!

Скопившаяся где-то выше, в груди. Болезненная, тянущая, звенящая тревогой. Это далеко не те ощущения, что беспокоили, когда Маринку от гопников спасал. Хуже. В желудок будто льда набросали, и в носу — запах крови.

Такой явный, что оглянулся снова, осмотрелся и невольно прокатил слюну языком по небу, словно хотел убедиться, что не обманывается.

И не обманулся. Затошнило страшно, и внутри начало потряхивать.

— Поехали, — при всем, что в эту минуту испытывал, сказал спокойно и повернулся к двери.

Сделал шаг в том направлении, но когда Егор поравнялся с ним, то мертвой хваткой схватил его за горло, протащил через комнату и пришиб о стену затылком.

— Хуйня какая-то происходит, да? — рыкнул лысому в лицо. Так хотелось придушить урода, что с трудом себя сдерживал. Пальцы сами сжимались на горле. Неконтролируемо сдавливались с желанием вырвать глотку.

 — Я тебя, сука, удавлю! Я тебя, блять, на твоих же кишках повешу!

— Тогда ты ее точно больше никогда не увидишь, — прохрипел Егор.

Мажарин долго смотрел ему в рожу. Слушал, как он, хрипя, задыхаясь и пытаясь втянуть в себя воздух, трепыхался под его тяжестью. В глаза смотрел. А они пустые у него. Совсем. Как у смертника. И как бы ни бесился, точно понял, что хоть избей он его сейчас до смерти, не скажет тот, где Марина. Вот так скотина не скажет. Не храбрость это, не смелость. Что?

Придавив внутри себя бешеную злобу, отпустил Маринкиного родственничка.

— Телефон отдай, — вякнул лысый.

Подавись. У меня их два.

Без споров отдал телефон. Всегда ржал сам над собой, что, как придурок, с двумя телефонами ходит, а теперь втайне порадовался. Второй, тот, что во внутреннем кармане кожаной куртки, только для работы.

— Я на своей поеду, — предупредил, выходя из дома, — адрес говори.

Егор хотел воспротивиться, но быстро передумал. Действительно, пусть катит на своей, и Веня потом сам разбирается, что с его тачкой делать. И с ним самим.