С другой стороны, кто бы еще согласился за деньги калеке играть его бывшую любовь? Терпеть его окрики, приказы, недовольство, что не так даже дышит?

— Ёшки-матрешки, — шепчу я. — Да ты совсем головой поехал.

— От любви, — он хмыкает, — и от обезболивающих. Я их горстями глотал, Мила. Конечно, все по рекомендации врачей, но на мозги они все же давили. Но мы отвлеклись, — переводит взгляд на Настю, — сколько, Настюш, ты хочешь, чтобы ты исчезла из моей жизни и больше не тревожила? Я готов сделать тебе прощальный подарок, а то у меня тут совесть зашевелилась под осуждающим взглядом матери моего сына.

— Двести тысяч, — шепчет Настя.

— И я так понимаю не рублей?

Я округляю глаза. Вот это запросики у Настюши.

— Нет, не рублей, — она медленно выдыхает. — Я открою бизнес.

— Неожиданно, — удивленно тянет Адам. — Просрешь же, Насть. У тебя нет деловой хватки. Ты столько времени подчинялась мне без споров и попыток заявить о себе как о личности.

Настя должна встать и уйти. Вряд ли ее плевок долетит до ухмыляющегося Адама, если он попытается плюнуть ему в рожу, поэтому вариант только один — встать и уйти.

— Двести тысяч, — повторяет она, и я закрываю глаза.

— Она только снаружи копирует тебя, Мила, а внутри там ничего от того, что я искал.

— И хочу наличкой, — голос Насти становится тверже.

— Хорошо, Настюш, будет тебе наличка. Завтра в одиннадцать утра к тебе заглянет мой помощник. Можешь идти. И если напомнишь о своем существовании еще раз, то я найду способ, как от тебя избавиться.

Я хочу проткнуть себе барабанные перепонки, чтобы всего этого не слышать, но… это и есть жизнь Адама. Продажные женщины, желание их перекроить по образу глупой студентки и жестокая циничность.

— Уходи, Настюш.

Настя встает, торопливо идет прочь и у дверей оглядывается на меня:

— Мастерски ты его подцепила на крючок.

— Ждешь урока или совета от своего прототипа? — с издевкой спрашивает Адам.

— Может быть, — Настя поднимает на него взгляд. — Что же в ней такого?

— Если бы я попытался слепить из нее другого человека, то у меня бы ничего не вышло.

Настя фыркает и выходит встряхнув волосами.

— И еще, Мила, — Адам смотрит на меня, — ты знатная истеричка. Таким выпадам, как у тебя, не научишь же.

— Ты мог об этом не говорить, — недовольно цыкаю я. — У меня сердечко почти замерло от твоих слов, а ты взял и все испортил.

— И ты теперь знаешь, — он вальяжно шагает к лестнице, — что я тебя сейчас не отпущу. Я зациклился на тебе, — неторопливо спускается.

— Ты сказал сейчас, — внимательно слежу за каждым его движением, — значит, потом ты, возможно, решишь от меня избавиться, когда ты удовлетворишь комплексы брошенки?

— Ауч, Мила, — усмехается.