Словно не слыша ее, он продолжал:

— Даже в те минуты, когда ты помешала начать дуэль и благородно предложила себя в жены, я предупреждал, что детей у меня не будет…

В ней снова проснулся былой гнев.

— Ты говорил, что не можешь их иметь. Но оказалось, просто не хочешь. Это совсем разные вещи!

— Нет, — холодно возразил он. — Для меня не разные. Так или иначе, я не могу. Моя душа не позволяет этого. Я уже говорил сто раз.

— Я помню, — упавшим голосом подтвердила она.

Ей, она сознавала, было уже совершенно нечего ему сказать. Исчерпаны все слова, все доводы.

Что ж, если ненависть к отцу намного сильнее любви к ней… что тут можно поделать? Только смириться.

— Хорошо, — сказала она. — Видно, больше об этом говорить незачем.

Он молча кивнул. Она тоже наклонила голову.

— Всего хорошего, — произнесла она ровным голосом. После чего вышла из комнаты.

* * *Почти весь остаток дня Саймон не видел Дафну. Он избегал встреч с ней, ибо не хотел, страшился лишний раз чувствовать себя в положении виноватого. В то время как — старался он убедить себя — вины его ни в чем не было.

Ровно ни в чем. Ведь — повторял он в десятый раз самому себе — он честно предупреждал ее обо всех последствиях и у нее была полная возможность поступить по-другому. Он ни к чему ее не принуждал. Разве не так? Разве его вина, что она истолковала смысл его слов несколько иначе и решила, что он не может, физически не может иметь детей? Какая, в конце концов, разница, по какой причине? Факт остается фактом в любом случае.

Однако несмотря на все укоры совести и на то, что он все время думал о Дафне и мысленно видел ее расстроенное лицо, — все-таки он испытывал облегчение от того, что тяжесть тайны упала с его плеч и Дафна теперь знает все о его семейных невзгодах.

Если можно их так назвать. А если знает, то может понять и хотя бы немного разделить их.

Да, окончательно решил он уже к вечеру, хорошо, что никакая тайна не разъединяет их больше.

А к ночи почти убедил себя в том, что вообще не совершил ничего предосудительного. Почти — потому что не мог окончательно отрешиться от мысли, что, вступая в брак, понимал: сердце Дафны будет разбито и он — прямо или косвенно — будет виновником.

Но он отнюдь не желал этого, ибо считал, что она достойна лучшего: хорошей семьи, семейного счастья и, значит, кого-то, кто в состоянии все это ей дать. А с другой стороны, она была честно предупреждена и сама, словно бабочка, летела на огонь. Даже не бабочка — та ведь не понимает, куда летит и что ее ждет.

Он содрогнулся от мысли о том, другом, кто мог бы стать мужем Дафны.