Потом, словно опомнившись, он вернулся к разговору:

– Совсем не нравятся? – И я почувствовал, как его рука слегка касается ткани моих брюк.

Он едва до меня дотронулся, но то удушающе жаркое состояние стремительно вернулось. Борясь с ним, я проговорил:

– То, что я на тебя реагирую, это нормально. Просто гормоны, переходный возраст.

Я почти не дышал, потому что, если бы дышал, это было бы то вчерашнее дыхание, как после тяжелой пробежки.

А потом все закончилось. Он просто убрал руку. В этот момент я испытал разочарование; с ужасом я понял, что хочу попросить вернуть ее и сдерживают меня только мой внутренний стыд и мое отвращение к происходящему.

– Мне нужно отлить, – сказал он. И, уже было развернувшись, вдруг уточнил, видимо, решив, что я не понимаю намеков: – Я иду в туалет на втором этаже.

Вот и все. Это будет только мое решение. Я могу не пойти, могу вернуться в класс, он оставил мне выбор, и то, что я сейчас выберу, меня и определит. Если я такой убежденный гетеросексуал, если это просто случайные реакции и гормоны, почему бы мне не остаться тут? Почему я вообще стою и торгуюсь сам с собой, думая, пойти за ним или нет? У гетеросексуалов однозначные решения, у меня – нет.

И кем я буду, если пойду? Неужели я запрусь с ним в школьном туалете, в какой-нибудь грязной, исписанной матом кабинке?

Кажется, да.

Я пошел за ним.

Так все и началось. В расписании было три урока, с которых можно уйти надолго без лишних подозрений: география, биология и технология. Каждый предмет шел один раз в неделю, значит, всего я запирался с Глебом в туалетной кабинке трижды. Глеб подстраивался под мое расписание и говорил, что ему на «кудахтанье всяких престарелых куриц» наплевать. Мне, в общем-то, тоже было плевать, и я все чаще думал о том, что уходить так с уроков можно хоть каждый день или даже не один раз в день. Удерживали меня от полного погружения, как сказала бы моя бабуля, «в блуд» только чувство стыда, смесь внутренней гомофобии с отвращением и склонность к самоедству.

Ярик, с которым я сидел за одной партой почти на всех уроках, заметил схему и уловил ее закономерность. Если вначале он смотрел на меня с недоумением, то к третьей неделе взгляд его стал каким-то тоскливым. При этом он никогда ничего не спрашивал и не говорил. Казалось, что он все знает или по крайней мере о чем-то догадывается, потому и не спрашивает.

Возвращаясь, я часто замечал его тяжелый взгляд. Почему-то мне постоянно казалось, что я его обманываю.

Дома я превратился в тень. Старался лишний раз не выходить из комнаты, родителям отвечал только «Да» и «Нет», не вступая в долгие разговоры. Время от времени мне было стыдно перед ними за себя – будто я неудавшийся эксперимент.