На самые разные темы. Про эскортниц. Про послеродовые депрессии. Про автомобильного олигарха Германа Тамма. Все – словно звенья одной цепи, чтобы… чтобы что?

Она попала в болевой узел одной конкретной семьи. Случайно? Нарочно? Марьяна не знала. Знала она только одно – остаться в стороне уже не получится. Остаться в стороне – это будет с ее стороны предательство. По отношению к Косте. И по отношению к Герману.

Она еще долго так сидела, поджав под себя ноги и прижавшись щекой к спинке кресла. Почему-то все чаще и чаще приходили мысли о том, любил ли Герман Лину? Ну, в том смысле, в котором это слово понимала сама Марьяна? Понимает ли он, что отдал ей двадцать лет жизни – запоздало, но отдал? Марьяна не знала этого.

Не знала, хочет ли спрашивать об этом Германа. Не знала, ответит ли он, если она все-таки спросит. Но одно Марьяна знала точно. Костя должен узнать правду. Без этого все вообще было бессмысленно – и ее розыски, и их страшные последствия, и вчерашняя исповедь Германа, и вообще – все. Значит, ей надо как-то убедить Германа поговорить с Костей. И сделать это необходимо аккуратно, чтобы не навредить никому – ни отцу, ни сыну.

Когда Марьяна встала, чтобы пойти на кухню и поставить чайник, ей пришла в голову еще одна мысль. Последняя. Заключительная. Марьяна вдруг поняла, что тогда – это была случайность. И не было никакого самоубийства.

Говорят, факты вещь упрямая. Марьяна, как никто, знала, что даже факты можно подать под разными соусами, и от этого их восприятие может быть диаметрально противоположным. А здесь… здесь и фактов не было. Каждый из вариантов не исключен. А если нет фактов, остается только верить. Марьяна поверила в то, что Лина не могла сознательно оставить своего сына.

Марьяна верила в Лину Тамм.

***

Костю Герман увидел сразу. И пока сын, не замечая отца, быстро спускался по лестнице от дверей главного университетского корпуса, Герман любовался Костей. И чувствовал, как его распирает какая-то неуместная гордость. Это его сын. Сильный, красивый, упрямый, с характером, который не переломишь – и в кого бы, спрашивается? Его сын. Его родной мальчик.

А он сам…

Костя заметил отца. Замер. А потом пошел к нему, надев на лицо привычную хмурую маску.

– Привет. Тебя вроде бы не должны были вызывать в деканат.

Герман смотрел на объемную вязаную шапку на голове сына. У них из-за шапок с самого переходного возраста Кости были бои. И даже парочка отитов не перевоспитала Костю. А теперь…

Его сын. Его родной мальчик.

Герман протянул руку. На раскрытой ладони лежал ключ от машины.

– Ого… – после паузы задумчиво протянул Костя. На его лице явственно происходила борьба между мальчишеской радостью и взрослым покер-фейсом. – Я прощен?

Герман кашлянул. Тут надо говорить о прощении другому адресату, сынок.