Кукарекнула, подумаешь! А почему не спела? У тебя разве не было арии?

– Арии не было, – говорит Геня – грустная, очень грустная старая каторжная лошадь. – Не дали.

– Подумаешь: не дали! А ты взяла бы да спела что-нибудь, назло всем. Тормознула бы всех своей арией, они бы сдохли от зависти. Ты песни знаешь?

Она оживляется, беспокойно ворочается в кресле.

– Постой, ты ногу-то не крути… Ты, Геня, вообще-то поёшь? Пела когда-нибудь?

– Спрашиваешь! Я столько песен знаю, сколько тебе за всю жизнь не выучить. На зоне такие голоса были, такие таланты… душу рвали!.. Бывало…

– Ну, давай, спой! – перебиваю я ее.

– Шо, прямо сейчас? – Она смотрит на меня недоверчиво. – Ты будешь слушать?

– И с каким удовольствием!

– Нет, правда… Ты не смеешься, Ляля? У меня когда-то… ох… я ведь очень петь любила. Я с цыганами как взметнусь первым голосом! У них же у всех голоса низкие, матерые. А я была запевалой, надо всеми летала… Постой… – Она задумывается, делает решительное лицо. – Тогда я тебе спою редкую песню, знаешь. Старинную и редкую. Хрен ты ее в каком сборнике найдешь! Настоящая! «На смерть товарища» называется…

Она умолкает, прокашливается, мычит легонько в нос, меняя высоту звука… Снова прокашливается, сплевывает в бумажный платочек и наконец затягивает неожиданно тонким жалостливым голоском:

Ты врезал дубаря,Ты сквозанул с концамиТуда, где никому не надо ксив…В одну хавиру вместе с фраерами,У Господа прощенья закосив.Мелодия довольно однообразная и избитая, но есть что-то щемящее в этом однотонном унынии. Голос Гени поднимается на несколько нот, и бессильно падает в конце куплета, и вновь принимается кружить с началом следующего.

Стоим на цырлах, без вина косые,Но, как ни жмисьИ как ни шестери,На кичу попадешь,На сухари,И негде на права качать в России…Я смотрю на нее и глаз не могу оторвать: продольные морщины удлиняют лицо, придают ему выражение какой-то судьбинной трагической покорности.

А ты кимаришь,Ты теперь в законе.Разбейте понт,Идет последний шмон.Бочата сдрючим,Но никто не тронетНа рыжей паутине чертогон.Геня умолкает и подозрительно, даже взыскательно смотрит из-под нависших век: какое произвела впечатление. Я тоже молчу. Честно говоря, не ожидала такого искреннего и безыскусного исполнения. Я прокашливаюсь, склоняюсь ниже над ногой и говорю:"

"– Песня хорошая. И исполнение душевное… А «рыжая паутина» – это что?

Она фыркает:

– Не смеши меня, Ляля. Это золотая цепочка.

– Угу. А чертогон?

– Ну, ты даешь! Ты хоть что-то в своей жизни знаешь? Чертогон – это крестик.

– Не может быть! – восклицаю я, пораженная. – Черто-гон? Крестик?!

– Дикая ты женщина, Ляля… – вздыхает она. И, вспомнив что-то, оживляется: – А еще… знаешь, кто дуба дал? Ефим-Виагра… Который боялся на унитазе помереть.