Может, потом я буду плакать, жалея Карима, но в данный момент я прошла к выключателю и врубила свет. Люминесцентные лампы едва слышно потрещали и загорелись. Яркий свет разлился по палате со светло-зелеными стенами и добрался до койки.

Теперь я увидела его, даже не дернувшегося на свет.

Жутко…

– Тебе не нужен свет, а мне – да, – пришлось пояснить. – Я не ухожу.

Кажется, мне теперь придется пояснять каждое свое движение.

– Лучше тебе уйти.

– Карим, прекрати, – решительно прошагала я к нему, рассматривая бледное лицо со ссадинами. Глаза были открыты, но явно ничего не видели. Не знаю, как вела бы себя я, окажись в таком состоянии, но, наверное, от Мансурова иного ждать и не приходилось. – Ты только что очнулся от комы. Возможно, зрение восстановится, как и чувствительность ног, надо поговорить с врачом, найти другого, если этот не помогает…

– Ты думаешь, я не поговорил?! Думаешь, я не выслушал чертову прорву медицинских терминов и не выяснил прогнозы?! Я такой навсегда теперь! – сцепив зубы, говорил он, а напоследок ударил ладонями по постели.

Тело напряглось, даже вены вздулись, а кожа на лице натянулась. На лбу выступила испарина. Я даже услышала скрип зубов.

Движимая непонятным чувством, метнулась к нему и схватила за руку, сжала пальцы, напитываясь от них теплом. Они были поразительно горячие. А мои – ледяные. А когда Карим дернулся, пытаясь высвободиться, я не пустила.

Картина была мучительной. Он и правда был беспомощным. И слабым. Бледным. Неподвижным. И я чуть не расплакалась, ощущая себя так, словно нахожусь в клетке с раненым тигром, которого надо успокоить. Но я не сдалась.

– Карим, Карим, послушай меня, – наклонилась я к нему и второй рукой погладила его по щеке. Он дернулся, не ожидая касания, а у меня появилась тупая боль в сердце. Теперь всегда будет так? – Карим, ты живой. Ты дышишь. Сам. Ты не беспомощный овощ, разве ты этого не понимаешь? Т-ш-ш, родной, – сжала я руку снова и погладила его по выбившейся щетине. – Послушай, пожалуйста, не перебивай. Есть ситуации гораздо хуже. Ты привыкнешь. У тебя сильные руки. Ты научишься ими пользоваться, если не восстановятся твои ноги. У тебя есть деньги, чтобы нанять сотню сиделок и оборудовать свой дом так, чтобы не испытывать трудностей. Есть море приложений, чтобы слепые могли работать и не выпадать из жизни. Есть…

– Хватит, Полина, – проговорил он медленно, размыкая губы и облизывая их, смотрел куда-то вниз, отчего было очень непривычно. – Ты права. Мне придется приспособиться. Придется. Но ты должна продолжать свою жизнь. Знаешь, я слышал твой голос, – вдруг улыбнулся он, – слышал, как ты звала меня из тьмы. Я плавал в каком-то тумане, куда-то шел, там ничего не болело, не беспокоило. Шел, пока ты не позвала меня назад.