А девчонка все дальше убегала от него.

Мимо промчалась тачка Дениса. Водитель, опустив стекло, посмеиваясь, ехидно заметил:

– Ты бы ускорился, а то не догонишь!

Нагашев мог бы высказаться на тему того, куда доку нужно сунуть свои замечания. Но промолчал. Сам же виноват. Не разобрался толком, слетел с катушек.

Да и, выходит, поставил под сомнения чувства Маруси. Услышал ее слова, и поверил тут же. А стоило задуматься. Ведь она не могла разлюбить его, Руса, так быстро. Ну или притворяться раньше, врать о том, что любит.

Словом, Рус материл себя с чувством, с толком, с расстановкой. А Маруся уже свернула с дороги и побежала по проселочной тропе.

Рустам сбавил шаг, когда увидел, как девчонка подбежала к огромному дереву. Спряталась за его стволом и затихла.

Через несколько минут Нагашев оказался рядом. Дышал тяжело, через раз, а говорить и вовсе не выходило."

"Маруся сидела прямо на земле, прислонившись спиной к шершавой коре. Спряталась от него, Руса, закрылась, ноги подтянула к груди и лбом уткнулась в колени.

– Малыш…, – пробормотал Рус.

Но Маруся сидела неподвижно. Дышала рвано, тяжело, всхлипывала. А Рустам растерялся. Что сказать? Он не знал. Вновь забуксовал в словах, как тогда, лет сто назад, когда ничего еще между ними не было.

– Ты обещал! Сутки обещал! – всхлипывала Маруся, не поднимая головы.

Рустам присел рядом. Рухнул практически. Потому что ноги больше не держали.

Сел, прислонился спиной к стволу дерева, и вздохнул.

– Черт, малыш, обещал, да, – пробормотал Рустам, а рукой осторожно коснулся худеньких, подрагивающих плеч. – Нет мне веры, выходит.

– А еще обещал, что ни царапины! – уже громче рыдала Маруся и подняла, наконец, голову.

Сквозь пелену слез Рус видел тягучие карие омуты, полные укора и упрека.

Подвел он любимую девушку. Сильно подвел.

И без того было погано на душе, а сейчас – в сотню раз хреновее. Потому что не хватало Рустаму того обожания, которое он уже привык видеть в глаза любимой.

– А сам?! Что это, Нагашев? – всхлипнула Маруся и потянулась к нему, руки дрожали, тряслись, не слушались, а пальцы подняли футболку выше, открывая белоснежные бинты. – Что? Я тебя спрашиваю! Чего молчишь?!

Тонкие пальцы осторожно коснулись тугой повязки, а потом взметнулись к лицу, чтобы хорошенько изучить подбитый глаз, рассеченную бровь, уголок рта.

Маруся все еще плакала, но уже перебралась к мужчине на колени. К ее пальцам присоединились и губы. Девушка тщательно и осторожно изучала каждую ссадину, каждый синяк, кровоподтек, каждый шов, наложенный умелыми руками доктора.

И рыдала. Слезы текли сами собой, не было сил, чтобы их унять или приглушить.