— Еще как пойду! Что ты сделаешь, чтобы задержать меня? Пойду и буду сношаться со всей корабельной командой прямо на палубе, у вас на виду. И вы ничего с этим не сделаете! — выкрикивала Динка ему в лицо, глядя, как зеленые звериные глаза затягиваются пеленой бешенства.

— Шторос! Остынь, — Дайм попытался отвлечь его, но Шторос не глядя махнул назад когтистой лапой и вспорол рубаху Дайма, оставив на его груди алые полосы.

— Что ты мне сделаешь? — продолжала накручивать его Динка, чувствуя, что спираль истерики внутри ее выходит на новый виток, за которым только смерть.

Сила вихрилась внутри нее огненным смерчем, языки пламени срывались с губ вместе со словами.

— Давай! Ударь меня! Выпори! Ты ведь так об этом мечтаешь? — выплюнула она в лицо Шторосу. — Ведь тебе нравится бить слабых и беззащитных. Что же ты? Я вся в твоей власти!

Динка расширившимися глазами смотрела, как Шторос заносит руку с отросшими когтями над ней.

— Шторос, нет! Только старшая женщина может наказать Варрэн-Лин, — Дайм попытался перехватить занесенную руку, но Шторос махнул ею быстрее.

Когти вспороли деревянную стену у самого Динкиного лица.

— Матери твоей здесь нет, чтобы выпороть тебя! — прорычал Шторос, снова хватая ее за плечи и встряхивая, как котенка. Мышцы на его руках мелко подрагивали. Удивительно, как он до сих пор еще держался. Зрачок его расширился так, что полностью закрыл собой радужку и глаза теперь выглядели абсолютно черными. Сзади его окружили остальные варрэны, придерживая его за плечи и готовые в любой момент оттащить его.

— Нет здесь моей матери! — завизжала Динка, чувствуя как закладывает уши от собственного крика.

 — И отца нет! Знаешь почему? Я их убила! Я сожгла их! Знаешь, как они кричали, когда горели заживо? Я и тебя убью, если ты немедленно не отпустишь меня! Я могу убить любого из вас! Всех вас! И снова останусь одна!

Истерическое напряжение лопнуло, отдавшись в ушах пронзительным звоном, и Динка с рыданиями обвисла в держащих ее руках. Из горла наружу рвался горестный вой, с которым из ее тела выходил глубокий безысходный страх одиночества. Одиночества, которое она несла в себе всю свою жизнь.

Виной которому стала она сама, и которое отравляло каждый день ее существования. Одна мысль о том, что она снова останется одна после того, как обрела их, своих мужчин, причиняла невыносимую боль, которую нельзя было ничем утолить.

Она выла и выла, до саднящей боли в горле, до хрипоты, до надсадного кашля. Ее сжимали в объятиях, шептали что-то успокаивающее, но она вырывалась, словно дикий зверь. Билась в держащих ее руках, царапалась, кусалась, бодалась, пока совсем не обессилела.