Но ради сестры смолчала она, ничего не сказала. Зато Пахом сыпал речами:

– Да вот и Софью перепугал. Она подумала, что воры влезли, небось. Ухватом меня огрела.

Он засмеялся:

– Да-а-а, с такой сестрой не пропадёшь! Ну, собирайся, жёнушка, пойдём.

Пока Устинья одевалась, Пахом успел шепнуть Софье:

– Горяча ты, девка, я таких люблю. Всё равно моей будешь.

Софья вспыхнула, стиснула зубы, и сжала крепко кулаки, но вновь промолчала.

– До свиданья, Софьюшка, – подошла к ней Устя, поцеловала её в щеку, – Не сердись на меня, ежели что не так.

– Ступай с Богом, – тихо ответила ей сестра, перекрестив, благословляя, – Господь с тобою.

Затворив дверь, она присела на лавку, растерянно потирая ладони, затем вдруг резко вскочила с места и бросилась за печь к умывальнику, плеснув в рукомойник воды и скинув на пол рубаху, девушка принялась яростно тереть шею, лицо, и грудь, проливая воду на пол. Она мылась долго, словно пыталась оттереть от себя всю эту духовную грязь и следы мерзких поцелуев Пахома, а затем, растеревшись насухо полотенцем, она упала на лавку и горько расплакалась.

Глава 8

Мало-помалу стало пригревать вешнее солнышко, вот уже и сошёл снег, и побежали, зазвенели по склонам весёлые ручьи. Деревенские ребятишки целыми днями строили запруды да пускали по воде смастерённые из щепочек быстрые, лёгкие лодочки. Домой приходили насквозь мокрые, матери ругались, гнали чад на печь – обсыхать да греться, поили чаем с мёдом. Сами же готовились уже к огородной поре, поглядывали на землю, выйдя на крылечко, и приложив ладонь к глазам, радовались солнышку и теплу, ждали рабочей страды.

Софьюшка тоже повеселела, всё чаще сидела у дома на завалинке, согревалась под ласковыми лучами, гладила лежащего на коленях кота Ваську, жмурилась. Этой весной она по-особенному начала видеть солнечный свет – жёлтыми яркими пятнами, люди же и предметы, находившиеся вблизи, представлялись ей серенькими расплывчатыми силуэтами. Софьюшка дивилась и никому-никому не рассказывала новости, боясь даже и спугнуть это счастье и благодарно молясь Богу о дарованной милости, ведь до того была перед её глазоньками одна лишь тьма. Даже Усте не сказывала она про изменения, что происходили с ней. А Устя приходила теперь всё реже, тяжко ей было по размытым, расквашенным дорогам добираться до сестры, теперь уже со дня на день могла она и разрешиться от бремени, семь месяцев миновало, восьмой к концу шёл. На Георгия, когда яблони станут в цвету, ожидали родов. Сама же Софья к Устинье не хаживала, после той ночи зимней памятовала о гнусности мужа сестриного, да и семья его – сестрица с матушкой – не лучше были, те же жабы.