Она сказала, что мне разрешено выходить из блока и прогуливаться по двору. Это было большой привилегией, поскольку даже охране лагеря не рекомендовалось без цели перемещаться по территории лагеря.

Я вышла. Меня никто не остановил. Я прошла до мужского блока, потом до столовой и обратно. Никто меня даже не окликнул. Даже часовые, стоявшие на двух сторожевых вышках, попросту были безразличны ко мне и даже не смотрели в мою сторону. — Стефания Слободяник перевела дыхание.

Младшему лейтенанту было заметно, что она сильно волнуется и заново переживает время пребывания в концентрационном лагере.

Затем она немного успокоилась и уже куда более спокойно продолжила:

— Каждый день мы ходили на работы по разборке завалов и очистке территории фабрики «Быстроход». Немцы готовили там еще один лагерь военнопленных, поскольку наш был уже совсем переполнен.

А через несколько дней после разрешения на свободное перемещение по лагерю меня избавили от работ. Вообще ото всех, как тяжелых, так и легких. Женщины стали коситься на меня и обходить стороной.

Я не понимала, что происходит. Вокруг меня образовалась пустота, я была совершенно одна. Как будто все жили в одном мире, а я — в другом. Миры эти никак не пересекались. Так продолжалось целых две недели.

Потом надзирательница Ирма сказала, что комендант лагеря просит меня прийти к нему в кабинет.

«Он не приказывает, а именно просит», — добавила она с непонятной усмешкой.

«Значит, я могу и не пойти?» — спросила я.

«Это ваше право», — ответила Ирма.

Я решила не ходить. Думала, что после этого отказа комендант лагеря изменит свое отношение ко мне, хотя бы обидится, лишит привилегий, что я буду такой же, как и все остальные. Тогда меня перестанут обходить стороной, как прокаженную. Даже думала, что придут автоматчики или полицаи и поведут меня к коменданту лагеря силой, что тоже изменит отношение ко мне остальных женщин. Но никто за мной в этот день так и не пришел. В моем положении ничего не изменилось."

"На следующий день комендант лагеря сам заявился в наш блок и вежливо попросил меня последовать за ним. Мне ничего не оставалось делать, как пойти.

— Как звали этого коменданта лагеря? — поинтересовался младший лейтенант Ивашов.

— Его звали Генрих Штайн, — ответила Стефания. — Звания его я не знаю, то ли капитан, то ли майор. Он вполне сносно говорил по-русски. Когда мы оказались у него, следом за нами в кабинет вошли старший лагерный офицер Хеллер и еще один человек, уже пожилой. Он стал с любопытством разглядывать меня, как какого-то невиданного зверька.