‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌— Сегодня брату сорок дней, — невпопад роняет Кир, и весёлость в нашей компании моментально сходит на нет.

Я всё пытался вспомнить, каким Никита был до всего того дерьма, которое начало твориться в семье Романовых после того, как он связался с Черским, и с каждым разом получалось всё лучше, только что толку? Помню, что он был охренительно обаятельным — ну, знаете, у таких отбоя от девчонок нет, и в любой компании такие, как Ник, всегда сразу становятся в доску своими. Он мог найти общий язык с кем угодно — от проблемного ребёнка до ворчливого старика, и за это его любили ещё больше. Очень паршиво, что самый стрёмный пиздец в этой жизни достаётся именно таким светлым людям — будто они больше всех заслуживают всю эту херню.

Прежде, чем поехать домой, я в компании своих парней заворачиваю на кладбище, чтобы в очередной раз встретиться с фотографией улыбчивого парня на чёрном мраморном памятнике и в очередной раз пожалеть о том, что ни тогда, четыре года назад, ни совсем недавно мы так и не нашли в себе сил и терпения выслушать — всего лишь выслушать — Никиту и предотвратить кучу последствий, которые теперь будут преследовать нас до конца наших дней.

О том, что что-то не так, я начал догадываться ещё во дворе своего дома, по привычке заглянув в полутёмные окна своей квартиры — полутёмные, потому что верхний свет был выключен, но какой-то приглушённый источник света там всё же был. Возле двери своей квартиры замираю, вслушиваясь в текст песни «Bittuev, NILETTO — Ай» и пытаюсь представить, что там происходит.

Открываю дверь и роняю на пол свою челюсть: вся квартира заставлена горящими свечами разных цветов и размеров. Чувствую себя как та баба из рекламы презервативов, которая шла на чердак по дорожке из лепестков роз, и это… бесит. Раздражённо щёлкаю выключателем и обрываю эту романтику, которую обычно мужчины устраивают для женщин, а не наоборот.

В коридор тут же выскакивает испуганная Полина, на ходу запахивая чёрный шёлковый халат, из-под края которого выглядывают кружевные края чулок.

Ну ок, ради такого вида я готов частично простить ей её неуместную романтику.

Правда, первая мысль, на которой я ловлю себя, когда вижу её в таком виде — она здесь не одна.

— Какого чёрта здесь происходит? — спрашиваю у неё.

Мне приходится задуть с десяток свечей, чтобы без жертв повесить пальто на вешалку — грёбаные бабские штучки — и заставить себя не устраивать осмотр дома в поисках полуголого мужика.

— Может, сначала успокоишься и пойдёшь со мной? — непривычно робко спрашивает она, и её тон полностью обезоруживает меня.