Хотя, надо отдать должное, Фаина Игнатьевна, видимо, оказалась способной ученицей, раз никто ничего не заподозрил. Или… или ей просто очень хорошо помогали оставаться незамеченной. Прикрывали от всех проверок, от любопытных глаз, от неудобных вопросов. Не так ли?

Я смотрел на него в упор, и он не выдержал моего взгляда, отвел глаза.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь, Разумовский, — пробормотал он, но голос его звучал глухо и неуверенно.

— А клоню я к тому, Федор Максимович, что человек, который протащил ее на эту должность, рискуя не только своей репутацией, но и жизнями пациентов, — этот человек сейчас сидит передо мной.

И, насколько я понимаю, Фаина Игнатьевна для вас не просто «ценный сотрудник». Она, скажем так, ваша очень близкая… подруга. Или все-таки найдем точное определение? Как насчет — «любовница»!

Волков молчал, нервно теребя какой-то листок бумаги. Он был загнан в угол, и он это прекрасно понимал.

— И вот что интересно, Федор Максимович, — я немного наклонился вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Если эта маленькая, но пикантная подробность вдруг станет достоянием гласности в Гильдии Целителей… представляете, какой будет скандал? Подлог документов, использование служебного положения в личных целях, создание угрозы для жизни и здоровья пациентов… Да там целый букет обвинений наберется! И чья голова, как вы думаете, полетит первой?"

"Я снова сделал паузу, давая ему возможность в полной мере насладиться открывающимися перспективами.

— А ведь копнуть под эту историю, устроить небольшую проверку, чтобы все это вскрылось, — это же проще простого. Особенно если кто-то очень захочет, чтобы Гильдия Целителей об этом узнала.

И, знаете, Федор Максимович, у меня такое предчувствие, что Гильдия может узнать об этом уже сегодня. Если, конечно, мы с вами не придем к какому-нибудь взаимовыгодному решению. Например, по поводу моего скромного перевода в хирургическое отделение.

Волков, еще минуту назад красный от гнева и пытающийся давить авторитетом, теперь сидел передо мной багровый, как перезревший помидор, и тяжело дышал, переводя взгляд с меня на стол и обратно.

Мой маленький, но очень веский аргумент про Фаину Игнатьевну Скудневу и ее «липовый» диплом произвел эффект разорвавшейся бомбы.

Он прекрасно понимал, что я не блефую и что огласка этой истории будет стоить ему не только карьеры, но и, возможно, свободы.

— Хорошо, Разумовский, — наконец выдавил он из себя, голос его был хриплым и каким-то надрывным. — Ты… ты своего добился. Я поговорю с Панкратовым и Киселевым. Думаю, мы найдем способ оформить твой перевод в хирургию.

Внутри меня все запело и заплясало. Есть! Я это сделал! Победил систему, пусть и не совсем стандартными методами.