Он снял небольшой скромный домик на окраине Сольгетто, где на первом этаже поселились дородная, но несколько сварливая кухарка и его собственный ординарец, а на втором расположились две комнаты, в одной из которых с солдатским уютом и устроился сам генерал.

Там стояла кровать с плоской подушкой, накрытая тощим шерстяным одеяльцем, стол, два стула, фарфоровая ваза с большой трещиной, оставшаяся от прошлых хозяев. И в качестве элемента роскоши в углу находился неуклюжий портновский манекен, на котором и висела его собственная парадная форма. Все остальное добро — чистые подштанники, чулки и рубахи хранились на первом этаже в сундуке весьма скромных размеров, под надзором ординарца.

Столичная жизнь казалась генералу несколько скучноватой, но после бесконечных переездов, переходов и атак — в чем-то даже притягательной. Единственным неудобством было то, что в соседнем домике жила добропорядочная вдова леди Мерино, у которой была дочь на выданье. С этой самой вдовой генерал и сталкивался почти каждый раз, когда выходил из собственного дома. Разумеется, «совершенно случайно».

Перегораживая бравому герою дорогу и напирая на него обширным бюстом, леди Мерино заводила светскую беседу, рассказывая о неисчислимых достоинствах собственной дочери и ее «вполне достойном» приданом:

— … особнячок в центре Сольгетто — это вам не кот начхал! Если подняться на чердак и немножко из окна высунуться, даже видно крышу королевского дворца! Конечно, девочка моя еще совсем невинна и душой, как ребенок, чиста! Но если бы нашелся подходящий опытный мужчина, — почтенная леди лукаво подмигивала генералу, как бы намекая, кого именно она считает «подходящим мужчиной», — то он не остался бы обиженным.

Есть же, разумеется, еще и полное приданое, сшитое в монастыре святой Ираиды!

Во время этих «добрососедских» бесед генерал испытывал редкостное ощущение собственной беспомощности. Больше всего ему хотелось достать саблю и оглушить вдову. Треснуть по голове плашмя и хоть ненадолго заткнуть фонтан её красноречия.

Вильгельм де Кунц был взрослым, опытным мужчиной и понимал, что такого удовольствия позволить себе не может: почтенных леди не бьют по головам. Возможно, ему просто не хватало светской выучки вежливо намекнуть даме, что его не интересует ни «достойное приданое», ни «чистая душой и телом» дочка.

А соседка, как будто заранее зная, когда он появится на улице, каждый раз встречала его любезной улыбкой и продолжала свои «легкие» намеки. В последние дни давление усилилось, леди стала брать с собой на прогулку дочь.

Ничего плохого или хорошего про эту дочь Вильгельм сказать не мог. Обыкновенная девица, розовеющая от смущения и мамашиной «деликатности».