Народ, кстати, удивился, когда я от неожиданности спросонку вскочил на ноги и, разглядев, кто зашёл в палату, встал по стойке смирно.

Калинин, который зашёл первым, повернувшись к Берии, который следовал за ним чуть приотстав, произнес:

— Что-то этот майор не похож на тяжелораненого.

Берия в свою очередь, обращаясь ко мне, спросил:

— Ты зачем встал? Тебе же нельзя, наверное.

Первым ему успел ответить оказавшийся за его спиной местный капитан ГБ:

— Врач разрешил вставать и даже рекомендовал побольше ходить

— Да? Странно, первый раз о таком слышу, — удивился Берия, а Калинин спросил:

— Ну, раз уж все равно приехали, может, займемся делом?

Сам процесс награждения прошёл для меня как в тумане.

Потерялся немного, чего уж тут скрывать. Всё-таки не каждый день награждают Звездой Героя с орденом Ленина, тем более в первые месяцы неудачно начавшейся войны, когда народ подобными наградами совсем даже не баловали.

Наверное, из-за растерянности я не сразу обратил внимание, что нарком с интересом читает так и лежавшую на тумбочке открытую на последних записях тетрадь.

В руки он её не брал, но интерес высказал явный, да и неудивительно, ведь перед тем, как уснуть, я записал некоторые свои мысли по так называемой рельсовой войне, которую устроили немцам партизаны в прошлом моего мира.

Когда награждение вместе с поздравлениями закончилось, нарком в отличие от всех остальных не поспешил покинуть палату, обозначив спутникам, что он здесь задержится и что ждать его не стоит. Более того, он и своему сопровождению велел покинуть палату и ждать его за дверью.

Дождавшись, пока мы останемся одни, он произнес:

— Присаживайся, майор, поговорим.

Делать нечего, присел на кровать, гадая, что происходит.

Нарком между тем подтащил поближе стул и поставил его так, чтобы на него не попадали льющиеся из окна солнечные лучи, после чего, усевшись поудобнее, спросил:

— Удивлен?

Я на это только плечами пожал, да и фиг его знает, что тут принято отвечать на подобные вопросы.

— Вижу, что удивлён, но ты правда заслужил эту награду и не только её, — сказал он, хитро улыбнувшись. — Но об остальном узнаешь позже, сейчас поговорим с тобой о другом.

На этой фразе вся веселость у него пропала, и он начал говорить уже очень серьезно.

— Сначала начну с грустного для тебя. Можешь считать, что от твоего батальона кроме тебя с твоим начштаба ничего не осталось.

Сказать, что он ошарашил меня, это ничего не сказать. Мысли в черепушке заметались со страшной скоростью от непонимания, как так могло случиться, что все погибли чуть не одновременно, ведь я только недавно разговаривал со Стариновым об Остапенко.

До Берии, который продолжал серьезно на меня смотреть, похоже, дошло, что он сказал и как я понял его слова, и он поспешил исправиться.