Вообще удивительно, что такое количество подстреленных мы смогли утащить на эту южную конечность, да ещё и во время практически непрекращающегося боя."

"Из ста пятидесяти человек личного состава роты в живых осталось девяносто два красноармейца, из которых относительно боеспособными были меньше полусотни, да и то большая часть этих боеспособных были легко ранены.

Командир роты (он пришёл к нам на замену Кухлянских), которого я протащил на начштаба батальона, старший лейтенант Остапенко, единственный из числа командиров, числящихся в роте, остался цел и без единой царапины. Он, рассказывая о произошедшем, был не похож сам на себя.

Человек действительно переживал, и рассказывая, не скрывал своей вины в произошедшем.

Начались все несчастья подразделения с откровенной глупости или может от переизбытка ненависти к оккупантам. Остапенко сам не мог внятно ответить, почему принял решение атаковать немецкую маршевую роту в самое неподходящее для этого время. Вернее, ответил и объяснил, но вот почему сделал это именно ранним утром внятно сказать не смог. Собственно, мотив сделать это у него был, и значимый. Но это мало его оправдывает, даже несмотря на то, что я его прекрасно понимаю.

— Понимаешь, командир, идут они такие, улыбаются лоснящимися харями, довольные жизнью, а на одной из повозок везут двух связанных молоденьких девчонок в форме военфельдшеров. — На этом моменте Остапенко как-то судорожно сглотнул и продолжил:

— Рядом с повозкой идёт здоровенный фельдфебель и на ходу беззастенчиво лапает извивающихся девушек. Я как представил, что на месте этих несчастных могла быть моя сестрёнка (она в медицинском учится), так и думать ни о чем другом не мог, кроме как об их уничтожении. В общем, не удержался я. Обогнали мы этих сволочей по лесу, подготовились и уничтожили из засады, как не раз отрабатывали на учениях. Никто не ушёл, потерь при этом мы не понесли, да и девчонок освободили, не задев. Только вот попались при этом на глаза авиаразведчику, непонятно откуда появившемуся. Летел, падла, низко и все успел разглядеть, да и наблюдатели за небом его откровенно прошляпили. Мы даже огонь по нему открыть не успели, как он ушёл, не заходя на повторный круг, чтобы рассмотреть происходящее получше.

После этого все и началось.

Немцы, как взбесились, и нагнали к лесу столько всего, что довольно быстро стало понятно, самостоятельно нам не вырваться. Тогда я решил поставить штаб в известность о происходящем, надеясь протянуть до ночи.

Остапенко говорил, безэмоционально уставившись застывшими глазами в одну точку, заново переживая произошедшее. Когда я начал рассказывать, кто, где и как погиб, перечисляя бойцов и командиров по именам и фамилиям, из глаз у него непроизвольно потекли слезы.