— Да, я на вечер выкупил целый ресторан, — Данилевский явно наслаждался произведенным эффектом. — Я соскучился, Оля, и непростительно надолго пропал. Так что считай это попыткой реабилитации."

"Давид объявился неожиданно, хоть у Оли внутри поселилось смутное предчувствие, что ничего неожиданного в его появлении не было. Зато в полной мере присутствовала мужская солидарность. И она даже всерьез подумывала попросить у Аверина помощи, чтобы поставить прослушку на телефон Антона.

Но Давид лучился искренней радостью, и Ольга решила выбросить из головы посеянные Авериным сомнения. Может, он и преследовал такую цель? В то, что его снедала ревность, Оля, конечно, не верила, а вот в задетое мужское самолюбие — вполне.

Протянула руку, коснулась щеки Давида. С тайным удовольствием поняла, что ей намного больше гладковыбритых щек и подбородков нравится двух-трехдневная щетина. Вот как сейчас у Давы…

Пламя, полыхнувшее в темных глазах, заставило и ее вспыхнуть. Давид поймал руку, прижался губами, а потом внезапно притянул Ольгу к себе.

Ее губы попали в плен твердых мужских губ, аромат дорогого парфюма — обволакивающий, будто мягкий бархат — вскружил голову. Дубовый мох, можжевельник и немного, совсем чуть-чуть, горьких и терпких нот…

Дыхание сбилось, ноги перестали слушаться, и Оля схватилась за подлокотник кресла.

Давид нехотя отстранился.

— Прости, Оленька, не удержался, а ведь давал себе слово поцеловать тебя только когда мы будем на равных, — он как будто шутил, но глаза оставались серьезными.

Они сели за столик, то есть, села Оля, а Давид подъехал на своем кресле, напоминающем космический аппарат. Официант принял заказ на горячие блюда.

— Спасибо за цветы, они чудесны.

— Такие же, как и ты, — Данилевский смотрел на нее, уперевшись подбородком на согнутые в локтях руки, и Ольга чувствовала себя школьницей под таким откровенным взглядом.

— Давид, ты меня смущаешь, — призналась, отщипнув виноградину от красиво выложенной на блюде грозди.

— Я очень на это надеюсь, Оленька, — с серьезным видом сказал Данилевский, и она рассмеялась.

— Ты надолго вернулся? — спросила, отсмеявшись.

— Нет, завтра снова улечу. Европа празднует Рождество, а я больше привык встречать Новый год. Елка, хлопушки и мандарины мне ближе, чем рождественский сапог.

— Мне тоже, — призналась Оля, и Давид радостно сверкнул глазами.

— Правда? Не представляешь, как я рад. Значит, ты не откажешься провести со мной новогоднюю ночь?

Это прозвучало так откровенно, что она опешила.

— Ты всегда предпочитаешь все оговаривать наперед? — поинтересовалась осторожно.

Давид посмотрел с недоумением, на миг задумался, а потом заливисто захохотал.

— О, Господи, Оля, прости! Я совсем не то имел в виду! Нет, я, конечно, не против.