Аристон, Агасфер…

Редактор этот претенциозный псевдоним поначалу снял: «Сергей, взгляните на собственные стихи: „И стоит берёза в сонной тишине“, — слышите, нет? Тишина! сонная! сельская! русская! А подпись: Аристон, ящик этот немецкий. Невозможно! Диссонанс!»

Но упрямый Есенин настоял на Аристоне.

Вскоре, однако, по настоянию редактора Есенин всё-таки одумается и при последующих публикациях начнёт подписываться собственным именем.

Редактор избавил Есенина от многих неприятностей и казусов.

Скоро начнётся огромная война с Германией, и неприязнь к немцам выльется в натуральные фобии; в этой ситуации подобный псевдоним был бы совсем некстати.

Или вообразите себе, как Есенин пришёл к Блоку (это вскоре случится):

— Здравствуйте, я из рязанской деревни, пишу стихи.

— Как вас зовут?

— Меня зовут Аристон. Вообще — Сергей. Но называйте меня Аристон, чтоб не путаться. Или Метеор, если так удобнее.

Только представьте себе реакцию Блока:

— Что ж, Метеор, входите. Или, если угодно, влетайте.

Жизнь Есенина окажется не столь длинна, чтобы ему пришлось хоронить друзей и близких.

* * *

Родители, жёны и дети, почти все друзья Есенина переживут.

Гриша будет одним из немногих, кого переживёт он.

С Панфиловым познакомились ещё в Спас-Клепиках, тот учился годом старше.

Отец Гриши, Андрей Фёдорович, как и отец Сергея, служил приказчиком — но у местного, спас-клепиковского купца.

Мать, Марфа Никитична, вспоминала: «Из школьных товарищей сына я особенно полюбила Серёжу Есенина. Может, потому что видела, как он тоскует по дому, по материнской ласке. Вот я и жалела его, как родного. В доме у нас всегда было полно молодёжи… Зимними вечерами засиживались они допоздна. Пели, играли, танцевали, а иногда сидели тихо, кто-либо читал, другие слушали…»

С тех пор как Сергей переехал в Москву, переписывались.

Гриша любил его по-настоящему, бережно — интересуясь его судьбой сильнее, чем своей. Есенин в переписке больше рассказывал, Панфилов больше расспрашивал.

Осенью 1913-го Есенин даже не предполагал, что у Панфилова обострение чахотки и жить ему осталось совсем чуть-чуть.

В январе 1914-го, судя по письмам, он уже всё знает и старается извиниться: «Дорогой Гриша, ты подумаешь, что я совсем забыл тебя, но напрасно. Ты не можешь себе представить, до чего сейчас возбуждена моя душа»."

"В следующем письме: «Последнее время я тоже свалился с ног». (У Есенина, если верить его утверждению, в те дни часто носом шла кровь.) Едва ли это «я тоже», направленное умирающему товарищу, свидетельствует об отсутствии чуткости и такта; скорее наоборот — он пытался, как умел, успокоить, отвлечь.

В феврале Панфилов позвал Есенина в гости — хотел проститься.