— Ты же понимаешь, что эти слова никоим образом к тебе не относятся. — Прикрыв футболкой обмякшуюся голову жирафа, я пулей выскакиваю из кровати. С большой радостью очутился бы за сотни километров отсюда, чтобы оправиться от последствий своего сексуального лунатизма, но сейчас в качестве убежища сойдет и туалет.

Захлопнув дверь, я приземляюсь на крышку унитаза и с беззвучным стоном дергаю себя за волосы. Вот что случается, когда перед сном лишен возможности передернуть. Сейчас я вспоминаю, что мне действительно снилась Маша. Исполняла танец живота в том самом купальнике, в котором была днем. Причем делала это почему-то под индийскую музыку. Точно перегрелся на солнце."

"Оттянув боксеры, я с обвинением смотрю на своего поникшего парнокопытного.

— Тебе не стыдно?

Диалог завязать не удается, потому что в дверь раздается вежливый стук.

— Тимур, это Маша. Подскажи, пожалуйста, что ты имел в виду, говоря, что слова «Маша, я хочу тебя» никоим образом ко мне не относятся?

Я машинально смотрю по сторонам в поисках окошка, которое поможет мне сбежать. Почему-то оно присутствует в любом ссанном киношном толчке, но только не в этом гребанном пятизвездочном номере.

— Я бы никогда не сказал бы такого, если бы бодрствовал. — Нервно растерев лицо ладонями, я встаю. — Еще раз приношу извинения за то, что во сне распустил руки и городил всю эту ересь. Мои мозги в этот момент были отключены, как ты понимаешь.

— Понимаю, — смиренно раздается по ту сторону. — За тебя говорило твое подсознание.

— Именно, — не подумав, соглашаюсь я и, опомнившись, спешу возразить. — То есть нет!

Осознав, что переговариваться через дверь недостойно взрослого мужика и владельца крупнейшего агентства недвижимости, я решительно отпираю замок и уже по привычке утыкаюсь в распахнутые глаза Маши.

— Я устал в полете и перегрелся на солнце, — выпаливаю сходу. — Мое подсознание тоже находилось в отключке. Почему я сказал то, что сказал, я понятия не имею. Я тебя, разумеется, не хочу и никогда пальцем не трону.

Как хорошо, что за пиздеж не предусмотрена смертная казнь.

— Никак не могу решить, как к этому отнестись, — изрекает Маша, подумав. — С одной стороны, прекрасно осознавать, что ты блюдешь чистоту своих отношений с Марианной. А с другой, мне почему-то неприятно от слов, что ты меня не хочешь. Возможно, дело в твоем тоне и слове «разумеется».

— Маш… — Я смотрю на нее умоляюще. — Пожалуйста, давай закроем эту тему и пойдем завтракать.

— Хорошо, — соглашается она, не моргнув глазом. — Только я сначала умоюсь.

Я с облегчением отхожу в сторону, пропуская ее внутрь. Утро начиналось хуже лишь однажды: когда Римма Марковна застала меня дергающим жирафа за уши. Я потом целых две недели дрочить не мог. Зато она наконец-то начала стучаться.