Семен тихо простонал:

— Сучий городовой!

Дождавшись, когда все лишние удалятся из зала, Разгуляев присел за ближайший столик, запустил руку во внутренний карман, вынул оттуда две сотенные купюры, бросил их на стол и проговорил:

— Держите. Вы сегодня единственные, к кому у меня нет претензий. Понятно, что милиция приходила не за теми людьми, которые отдыхали в «Шкатулке». Но их встреча на нашей территории была бы нежелательной. Она могла закончиться стрельбой, а это катастрофа для репутации ресторана. Так что вы молодцы, вовремя сориентировались и поступили правильно. Хвалю.

Теребя свою купюру и не решаясь убрать ее в карман, Семен признался:

— Иннокентий Савельевич, простите, но мы не успели взять с них расчет. Все так быстро произошло, что…

— В следующий раз сочтетесь, — отмахнулся Разгуляев. — Все, свободны.

Официанты послушно направились к коридору, однако начальство вновь подало голос:

— Александр!

Тот остановился. Притормозил и Семен.

— В прошлый раз Тимофей сказал, что в твой дом угодила бомба. Это правда?

— Да, Иннокентий Савельевич, — со вздохом ответил сотрудник МУРа, изображавший Аверьянова. — Погибли мама и вся соседская семья.

— Живешь, стало быть, у Тимофея в подвале?

— Так точно, проживаю.

— Нравится?

— Как сказать. — Александр замялся. — Деваться-то мне больше некуда, так что и выбирать не приходится.

— Так ведь Тимофей пьет нещадно. Или перестал?

— Он, похоже, никогда не перестанет.

— Вот что. — Разгуляев потер пальцами виски. — Ты сейчас ступай в подвал к Тимофею, а завтра возвращайся с вещами и подселяйся к нашему ночному сторожу.

— К Михаилу Михайловичу?

— К нему. Там и места вдоволь, и зимой тепло, и условия все имеются.

На сей раз Васильков возвращался в полуподвал без свертка с провизией, зато с сотенной купюрой в кармане и кое-какими сведениями в голове. Сто рублей по нынешним временам — деньги небольшие. Это десяток яиц или килограмм макарон в коммерции, пара носков или два куска туалетного мыла. В общем, сущая ерунда. А вот то, о чем скрипучим голосом вещал возрастной мужичок восточной наружности в «Шкатулке», имело совсем другую ценность."

"«Что он там говорил? — пытался припомнить Александр. — Что-то о сберкассе, автобусе и Сокольниках. Потом упомянул про берег Яузы».

Возможно, это была та самая ценная информация, ради которой Васильков внедрялся в «Гранд». Сейчас требовалось как можно быстрее передать ее через Костю Кима на Петровку. Но как?

По дороге до Межевого проезда Александр дважды останавливался, чтобы прикурить папиросу, и осторожно посматривал назад. Он не меньше пяти раз озирался по сторонам, когда оказывался в кромешной тьме, под негоревшими фонарями.