Сам Олдвен уже не выглядел живым мертвецом с синяками под ввалившимися глазами, каким я его запомнила, когда он уезжал в своё поместье после произошедшего с Мэнорой. Сейчас даже улыбался иногда, о чём-то беседуя с соседями по столу. Интересно, окружающие уже в курсе, что Мэнора «решила» удалиться в обитель Богини-Матери? Судя по спокойному лицу старшего принца, его вопросами по этому поводу не доставали.

После обеда дальние родственники Кейденса потихоньку разъехались, на это ушло еще несколько часов, поскольку все хотели поближе познакомиться и хоть немного поболтать со мной и мужем, чего прежде особо не получалось — то протокол, то далеко сидели, то мешали другие желающие, из приглашённых на свадьбу. В общем, безумно устав от обилия информации, я всё же перезнакомилась со всеми двоюродными и троюродными родственниками мужа, хотя половину имён тут же забыла, но хотя бы визуально более-менее стала ориентироваться, кто есть кто, и кому кем приходится.

Не факт, что это всё в моей голове продержится до следующей встречи, но что помешает мне попросить мужа тихонько мне напомнить, кто приехал в гости?

Зато сегодня я не чувствовала исходящего от толпы негатива. Скорее всего потому, что среди кровных родственников никто матримониальных планов для дочерей, внучек или племянниц на Кейденса не имел, ни у кого это место я не отняла, а значит, испытывать ко мне негативные чувства было не за что. Наоборот, все отлично знали — и видели, — что я сделала с мужем и Эрролом, и радовались, если не за них, то за себя, ведь такая сильная целительница в семье никогда не помешает.

Наконец остались только «свои». Всего-навсего шестнадцать человек — мои дети, брат и сыновья мужа и Эйтина с Эймером. Спустя сутки после их приезда наконец-то нашлось время спокойно познакомить их с младшими детьми. Снова прозвучал рассказ о чудесном спасении моей сестрёнки и о том, как ей приходилось прятаться в комнатах тогда еще принца, а потом притворяться мальчиком перед слугами — это, кстати, вызвало у детей больший интерес, судя по сыплющимся вопросам.

Младшие не помнили Эйтину, поэтому гораздо спокойнее отнеслись к её «воскрешению». Порадовались, конечно, но уж точно обошлось без рыданий, как вчера у нас. Разговор не прекращался и за ужином, и после — у ребятни было, что рассказать новообретённым родственникам, да и у студентов тоже находились интересные истории, подбитый глаз Вилмера занял среди них почётное место, хотя и сильно смутил «героев» рассказа.

Эррол всё время, кроме ужина, сидел у меня на коленях, и слово «мама» слетало с его языка так легко, словно он называл меня так всю жизнь.