– Новых геростратов, решивших повоевать за мировое господство, должна ждать геростратова судьба. Что касается так называемого императора Пу И, то мы еще посмотрим. У нас многие монархи перековались и стали приносить пользу, и этот, думаю, тоже не будет исключением.

18 февраля 1944 года. 09:15. Маньчжоу-го, Синьцзин (Чанчунь), Императорский дворец.

Император Маньчжоу-го Пу И.

Нет, мне не было особо страшно. Я уже давно приучил себя относиться спокойно ко всем перипетиям собственной судьбы. Это было несложно. Ведь я никогда не был хозяином своей жизни. Уже с самого раннего детства я стал понимать, что лишь следую чужой воле – подобно листку, носимому ветром. Я привык к этому. Точнее, смирился и убедил себя, что так жить гораздо проще. Не ощущал я себя ни гигантом мысли, ни великим реформатором, ни борцом за великие идеалы. В то же время комфорт мне был необходим. Роскошь и высокое положение компенсировали мне необходимость приспосабливаться к обстоятельствам.

Впрочем, иногда меня посещали тайные мысли о том, что я мог бы кое-что изменить в стране к лучшему, если бы из меня не сделали послушную марионетку. Да, порой я тешил себя такими раздумьями. Легко размышлять, когда знаешь, что смелые мечты все равно неосуществимы в силу обстоятельств… В своих тайных грезах я ненадолго становился могущественным и самостоятельным правителем, с которым считаются сильные мира сего, который принимает дерзкие решения и командует армиями, которого искренне любит и уважает народ. Но я никогда не рискнул бы поделиться с кем-нибудь своими соображениями, прекрасно понимая, что в этом случае меня быстро «вернут в реальность», и это возвращение может быть весьма болезненным. Я это понял давно. Все, в чем я пытался проявлять хоть какую-то самостоятельность, на корню пресекалось, осуждалось и запрещалось.

Так что мне оставалось только быть покорным и делать все так, как диктуют приставленные ко мне японские кураторы, которых следовало бы назвать просто надсмотрщиками. Но, по крайней мере, жизнь моя была относительно спокойной, хотя, конечно же, в ней не хватало остроты и воодушевления, благородных устремлений и ярких побед – того, к чему человеку, и тем более императору, свойственно стремиться.

Вообще я всегда искал какую-то Идею… Просто Идею – для того, чтобы увидеть хоть какой-то смысл в довольно унылой и однообразной действительности. Идею стройную, привлекательную, которая внесла бы порядок в мое мировоззрение, дала бы ответ на многие вопросы. Ведь все, чем был заполнен мой разум, представляло из себя какое-то дикое невозделанное поле с редкими ростками сомнительной рациональности. Я как-то внутренне чувствовал, что такая идея существует, но мне нет к ней доступа и, возможно, никогда и не будет.