Африканская ночь намного темнее украинской. Зато звезды ярче и кажутся ядренее. Я выставил караулы и лег покемарить, приказав разбудить, когда выйдет луна.

— Ляг поспи, — предложил я и Кезону Мастарне.

— Что-то мне не хочется, — произнес он с нотками испуга.

Видимо, страшно юноше в темноте за пределами каструма. Причем нумидийцев он, конечно, боится, но больше — ночных злых духов. В этом плане римляне не далеко ушли от дикарей с балканских гор. Тут еще где-то неподалеку выясняли отношения две ночные птицы. У одной голос был высокий, истеричный, а у второй — глухой, словно простуженный.

Я еще подумал, что ругаются жена и муж. Они перелетали с места на место по кругу, в центре которого были мы, и выясняли, кто кому загубил лучшие годы жизни, не желая соглашаться с тем, что виноваты оба."

"Послушав их немного, я вырубился. Привык уже к римскому образу жизни, когда встают с петухами и ложатся с курами, поэтому с трудом переносил ночные дежурства. Бодрствовать помогало то, что в римской армии за сон на посту полагается смертная казнь.

Разбудил меня Кезон Мастарна.

Как догадываюсь, ему было страшно даже рядом со мной спящим.

— Луна вышла, — оправдывающимся тоном проинформировал он.

Луна была на полпути к новой, однако светила достаточно ярко, чтобы разглядеть большие камни и не споткнуться.

— Идем без строя и плотной группой, будто мы нумидийцы. Если встретимся с ними, в темноте вряд ли отличат нас от своих. Поэтому никому не разговаривать, даже шепотом. Отвечать буду только я. Когда дам команду, нападайте в первую очередь на вооруженных.

Добычу захватывать только после окончания боя. За бабами не гоняйтесь, с ними мороки много, а в лагере их все равно отберут, — проинструктировал я. — Вопросы есть?

Вопросов не было даже у потомка этрусков.

Я пошел впереди, а за мной плотной толпой шагали все остальные. Так мы и приблизились к дороге, которая вела к Заме. Она была пуста. Меня это сперва огорчило, а потом подумал, что горожане вряд ли будут ходить по ней так близко от римских позиций. Поэтому повел по ней свой отряд от города. И точно, километра через два мы сперва услышали шум справа от дороги, а потом вышли к перекрестку, где в нее под острым углом вливалась другая дорога.

Вот на ней-то и было движение: из города уходили горожане, в основном женщины и дети. Я специально замедлил шаг, чтобы пропустить их вперед. Богатые вряд ли сматывались бы пешком, а шмонать бедноту — дело неблагодарное, неприбыльное. Можно, конечно, отвести их в лагерь и продать в рабство, но чует мое сердце, что заберут большую их часть бесплатно.