Даже не знаю, что именно изначально сподвигло его сделать такой вывод, но уже годам к восьми я прекрасно усвоил одну простую и неприглядную истину: моему родителю было бы на порядок проще, будь у него другой сын, ну или не было вовсе. К этой информации в разные годы своей жизни я относился неоднозначно. Были дни, когда его ворчание и вечно недовольные речи проходили мимо меня, не вызывая ничего кроме раздражения. Но бывали и такие моменты, когда мне хотелось вывернуться наизнанку, дабы доказать ему, что хоть чего-нибудь да стою.

Впрочем, пока была жива мама, это всё воспринималось не так болезненно.

Мама вообще обладала особым даром сглаживать все остроты между нами.

— Илюш, папа устал, — часто говорила она по вечерам, гладя мои лохматые волосы, когда я в очередной раз чем-то не угодил отцу, — не расстраивайся.

— Он всегда устал, — качал я головой.

— Ну, такой у нас папа, — она сама всё прекрасно понимала, но по неведомой мне причине продолжала верить в лучшее. — Однажды он обязательно научится с тобой общаться.

Наверное, она действительно на это надеялась, вот только время шло, а отец и не думал что-либо менять в нашем с ним общении.

Мне доставалось по любому поводу: за сломанные игрушки, за помятые тетради, за порванные штаны, развалившиеся кроссовки… В общем, за всё то, что было свойственно обычным мальчишкам, лазающим через заборы и мечтающим узнать, как работает заводная машинка.

— Щенок! — спьяну плевался он яростью, швыряя меня по дому, пока мамы не было дома, — ты хоть понимаешь, скольких усилий мне стоит тебя содержать?!

Повод тем вечером был серьёзный: моя белая школьная рубашка треснула прямо промеж лопаток. В тот год я пошёл в рост, и многие из вещей попросту стали мне малы.

— Оно само, — едва слышно пробормотал в ответ, уже зная наперёд, что никакие аргументы не спасут меня от отцовского кулака. А он у него был ого-го — шахтёрская жизнь оставила отпечаток на всём.

— Само, — взревел отец не своим голосом. Это были девяностые, когда зарплату не платили месяцами, вынуждая население перебиваться случайными заработками. Шахтёрам тогда выдавали водкой. Часть мать умудрялась продавать у себя в магазине, торгуя из-под полы, пока хозяева не видели. Остатки же выпивал батя, после чего становился буквально невменяемым.

— Само! — едкий запах спирта ударил мне в лицо, но я не зажмурился, силой воли заставляя себя не отводить глаза от красной небритой рожи, покрытой испариной. Уже тогда я взял за правило не показывать своего страха, ведь можно было получить и за это.

Его взгляд встретился с моим. Зрачки были расширены, а капилляры покрасневшими от вечной работы под землёй и систематических возлияний беленькой.

— Само, — повторил батя и… схватил меня за шею, от души сжимая загривок.