Довольно скоро в его мягких зеленых глазах появляется блеск, и головокружение выходит на сцену.

Он всегда вел себя так со мной, будто я щенок, которого он потерял, и он хочет вернуть его любой ценой.

На секунду возникает желание схватить кухонный нож, воткнуть его прямо ему в глаза и выколоть их к чертовой матери.

Или его кишечник.

Этот ублюдок не только разрушил мою жизнь, он также разрушил жизнь Тил. Возможно, я был готов забыть о себе ради своих родителей, но Тил это совсем другая история.

Тил станет причиной его гребаной кончины.

— Доброе утро, дорогой племянник...

Я врезаю кулаком по его носу. Он вскрикивает и падает со стула, отчего тарелка с грохотом падает.

Прежде чем он успевает встать на ноги, я снова бью его кулаком. Он вопит, зажимая кровоточащий нос.

— Что, черт возьми, с тобой не так...

Я наношу еще один удар в лицо.

— Это за меня. — удар. — За каждый гребаный раз, когда я чувствовал себя отвратительно в собственной шкуре. — удар. — За то, что предал доверие моих родителей. — удар. — За все те разы, когда мне снились эти кошмары, и я думал, что мир это пустая дыра, как в ту ночь.

К тому времени, как я заканчиваю с ним, он уже на полу. Он брызгает собственной кровью, и она капает у него изо рта и носа, смешиваясь со слюной и собираясь лужицей на мраморном полу.

— Р-Ронан... — он давится словами. — Это было очень давно. С тех пор я этого не делал. Я... я клянусь.

— Что насчет маленькой девочки в Бирмингеме? — мой голос холодный, такой холодный, что я говорю почти как отец. — Помнишь ее?

— Ч-что?

Эдуард стоит на четвереньках, как животное, которым он и является, поэтому, когда он смотрит на меня растерянными глазами и кровь портит его черты, я почти верю, что он не помнит.

Я почти верю, что он этого не делал.

Но дело в том, что Эдуард ебаный лжец. Он так хорошо отточил это, оставаясь незамеченным в толпе. Он монстр, которого ты никогда не увидишь, пока он не вцепится в тебя своими когтями, готовый разорвать на части.

Возможно, это потому, что я уже видел его образ монстра, но Эдуард не обманывал меня с той ночи.

В его глазах есть эта болезненная искра, словно он вновь переживает насилие, наслаждается им, находит удовлетворение в воспоминаниях.

И только по этой причине я так близок к тому, чтобы вонзить нож в его уродское сердце — то есть, если бы оно у него было.

— Бирмингем, Эдуард. Проклятый Бирмингем. — я пинаю его в живот, заставляя его упасть.

Когда он пытается встать, я снова пинаю его, пока в воздухе не раздается хруст костей.

Он вопит:

— Ларс, ты гребаный идиот, останови его.

Через секунду Ларс появляется рядом со мной, и я тоже готов ударить его, если он попытается встать у меня на пути.

Ларс, однако, с нейтральным, снобистским выражением лица протягивает мне салфетку.