Спустя несколько мгновений я возвращаюсь в реальность. Я поднимаю на него глаза и вижу, что он наблюдает за мной с самодовольной улыбкой. Коварный и опасный, вот кто он. И он это знает.

Я спускаюсь ниже, пока не чувствую его твердый член, и поднимаюсь, чтобы расположиться над ним.

— Руки на изголовье, Роман.

Он приподнимает брови, но он берется за две деревянные планки над головой. Я улыбаюсь, медленно начинаю опускаться на его член, останавливаюсь на полпути и наклоняюсь, чтобы поцеловать его грудь, покрытую татуировками. Затем я облизываю ее. Роман глубоко вдыхает, но не двигается, держа руки на доске.

Я бы хотела дразнить его дольше, но мое лоно буквально болит от желания иметь его в себе, поэтому медленно опускаюсь вниз и закрываю глаза. Блаженство.

— Не. Двигайся, — шепчу я и начинаю вращать бедрами.

Пока я скачу на нем, Роман крепче сжимает изголовье, мышцы его предплечий напряжены. Он хочет двигаться, двигаться вверх внутри меня. Я вижу его желание и контроль в напряженном взгляде. В том, как он сосредоточен, чтобы оставаться неподвижным, потому что я попросила его об этом, и меня это сильно заводит.

Роман Петров — не тот человек, который кому-то уступает, но здесь он отдает мне контроль. Стон вырывается из меня, когда я кончаю. Роман в конце концов теряет самообладание и, схватив меня за талию, начинает врезаться в меня до тех пор, пока не кончает.

Пока мы лежим с переплетенными конечностями, я провожу пальцем по черным линиям на его груди. В основном это узоры в традиционном стиле, такие же, как и на его руке. Что я не заметила раньше, так это многочисленные шрамы по всей его груди. Я кладу руку на один из трех на его правом боку.

Они кажутся более свежими, нарушая поток черных узоров.

— Они от взрыва бомбы в машине, — говорит он, поглаживая мою спину.

Я перевожу руку влево и касаюсь длинного тонкого шрама над его бедром.

— После драки с ножом на мой шестнадцатый день рождения. Дискуссия о политике, которая зашла слишком далеко.

Затем я выбираю округлый шрам на левой стороне его живота и обвожу его пальцем.

— Выстрел. Разногласия с Мендозой. Для мексиканцев он эквивалент пахана, тогда все было сложно. Это было больше десяти лет назад.

Я поднимаю на него глаза.

— Десять? Когда ты сменил предыдущего пахана?

— Двенадцать лет назад.

Когда мой отец умер, я занял его место. Мне было двадцать три года.

— Как это возможно? Ты был так молод.

— Я начал работать с отцом, когда мне было пятнадцать. Люди поддерживали меня. — Он пожимает плечами, как будто это пустяк. — Этот вариант был гораздо лучший, чем внутренние войны. Это плохо для бизнеса.

Я опускаю глаза к его груди, неожиданно понимаю, насколько сильно его мир отличается от моего.

— Что случилось с Михаилом? — спрашиваю я.