Барнабе указал на дом торговки, по-прежнему наглухо запертый, и шепнул:

– Ну, Сара, вперед!

Цыганка, покачивая бедрами и напевая, не спеша двинулась к дому. В руках у нее был тамбурин, и она ударяла по нему в такт своей песенке.

Она даже не пела, а рассеянно мурлыкала, изредка ударяя кулачком по тамбурину. Но с каждым шагом песня становилась громче, отчетливее, хотя слова ее, странные и древние, оставались по-прежнему непонятными. Странной была и мелодия с паузами и похожими на вскрики высокими нотами. Сара вела ее своим хрипловатым голосом, и она казалась могущественным заклинанием.

Катрин слушала, подпадая под власть ее таинственных чар. Одна голова высунулась из окна, вторая, остановился один прохожий, второй… но их не должно было быть больше дюжины. Машфер, жалобно клянча милостыню, протянул руку к Барнабе:

– Если старуха не откроет, придется открывать самим, а?

Барнабе порылся в кошельке, сунул монетку в грязную ладонь и ответил:

– Придется, хотя не хотелось бы. Не люблю лишнего шума, даже если вокруг пусто.

Никто не выглянул из окна лавки.

Можно было подумать, что в ней никого нет, если бы не раздававшиеся из нее голоса.

Вдруг Катрин вцепилась в руку Барнабе.

– Господи! Марион! – сказала она и указала кивком на неопрятную толстуху в конце улицы.

Барнабе удивленно поднял глаза.

– Марион? Ваша бывшая служанка? Та самая…

– Да, та самая, из-за которой разграбили наш дом, убили папу, убили Мишеля! Я не хочу ее видеть!

Катрин приготовилась уже бежать, только бы не встречаться с отвратительной, ненавистной Марион! Но Барнабе спокойно и твердо удержал ее на месте.

– Это еще что такое? Хороший солдат не бежит от противника, дурашка! Я могу понять, что ты не хочешь видеть эту тумбу… никакой в ней нет приятности. Но бежать от нее не годится.

– А если она меня узнает?

– В таком-то наряде? Я бы очень удивился. Но, мне кажется, сейчас она не узнает и саму себя."

"В самом деле, старуху шатало от одного дома к другому, прямо идти она не могла. За два последних месяца Марион очень изменилась. Она растолстела вдвое против прежнего и опустилась ниже некуда. Платье на ней поехало по швам и обтрепалось, замахрилось.

Сальные лохмы выбивались из-под ее мятого чепца. Она бормотала что-то бессвязное, водя вокруг помутненными глазами, и брела наугад, не понимая, куда идет. Она не остановилась послушать Сару, похоже было, что она и не заметила ее.

А пение и танец Сары становились все зажигательнее, ей понадобилась уже вся узкая улочка, где дома так тревожно тянулись друг к другу крышами. Дверь тетушки Кабош приоткрылась, из нее высунулось красное лицо торговки.