Упрямая она у тебя, — Нина пытается улыбнуться, но улыбка получается кривой, и она быстро смахивает слёзы, которые уже начали катиться по её щекам. — Уж я её и просила, и умоляла, она упрямится, и всё тут! Вот, ходила каждый день к ней на работу, ходила, ходила… Выходила.

Молчу, не зная, что сказать.

— Зачем ты пришла? — наконец спрашиваю я, и мой голос звучит резче, чем я хотела бы. Я всё ещё не отошла от встречи с Курбатовым.

Нина молчит. Она опускает глаза, и я замечаю, как сильно она изменилась внешне. Моя подруга осунулась, похудела. Её лицо, всегда такое живое и выразительное, теперь кажется бледным и усталым.

— Пожалуйста, налей мне воды, — вдруг говорит она, держась за горло, словно ей трудно говорить. — Пить очень хочется. — Она облизывает губы, и я вижу, как они дрожат.

Киваю и направляюсь к небольшой кухне, где стоит холодильник. Пока я открываю его и наливаю воду в стакан, я слышу, как Нина что-то делает за моей спиной.

Поворачиваюсь к ней с наполненным стаканом в руках и замираю. Нина стоит передо мной на коленях. Её глаза полны слёз, а руки сложены в жесте мольбы.

— Что… — единственное слово, которое я могу вымолвить. — Что… Прекрати.

— Альбина, милая, я ни сном, ни духом, правда! — её голос звучит практически отчаянно. — Честное слово. Я никогда, если бы знала, что так всё закончится, не позволила ей стать его сиделкой.

— Нина, встань с колен, — тихо прошу я, чувствуя, как моё сердце сжимается от жалости к ней. Но она продолжает стоять на коленях, опустив глаза. Слёзы льются по её щекам, и я вижу, как её тело начинает содрогаться от рыданий. — Прошу тебя. Это не твоя вина.

— Если встану, поговоришь со мной? — словно ультиматум ставит.

— Хорошо, поговорю, — киваю.

Я на всё сейчас согласна, лишь бы она прекратила стоять передо мной на коленях. Я чувствую себя ужасно неловко, глядя на неё. Эта женщина-балагурка, которая всегда была такой заводной и весёлой, теперь выглядит такой… сломанной и сломленной.

Нина медленно и тяжело поднимается с колен. Ищет глазами, куда сесть.

Она, та, что всегда без стеснения и сомнения лезла ко мне со своими объятьями теперь, напротив, держится в стороне.

Сажусь на диван, а она, оглядываясь, замечая кресло в самом углу комнаты, идёт туда. Садится, натягивает юбку на колени, и кладёт сверху руки, словно ученица, которая собралась мне что-то важное рассказывать.

— Мне всё это очень тяжело. Я знаю, ты никогда не простишь меня, ведь я её мать, но, повторюсь, я не знала. Она так тщательно скрывалась. Говорит, что любит… я не буду её оправдывать, и защищать тоже не буду, но мне, как матери её не понять прежде всего в том, что он… стар для неё. Ты не обижайся только на меня за эти слова, но ведь это так.