Я останавливаюсь у раковины и мою, скребу и потираю руки друг о друга, пока они не становятся ярко-красными.

Когда я поднимаю глаза к зеркалу, мои губы приоткрываются.

Это я. Колдовские платиновые волосы. Детские голубые глаза. Но в то же время я не вижу в отражении себя.

Там внутри пустота.

Там… оцепенение.

Я собираюсь пойти в душ, когда что-то еще останавливает меня.

Мой шрам.

Несколько карминно-красных отметин окружают его. Этот псих оставил долбаные засосы вокруг моего шрама?

Что, черт возьми, творилось в его ущербном мозгу?

Я отрываю взгляд от зеркала и принимаю самый долгий, обжигающий, душ в истории."

"Когда я возвращаюсь в комнату, песня меняется на Good Grief группы Bastille. Я позволяю музыке плыть вокруг меня, когда забираюсь в постель, все еще в полотенце, и закрываю глаза.

Я борюсь со слезами и проигрываю.

* * *Я вздрагиваю и просыпаюсь.

Мои волосы прилипли к лицу от пота.

Тепло окутывает мое тело, и мои груди напрягаются под полотенцем.

Но это еще не все.

О боже.

Моя рука лежит у меня между ног, и я… мокрая.

Я отдергиваю руку, как будто меня поймали на воровстве.

Я даже не помню свой сон, так что, черт возьми, должна означать эта реакция?

Окружающее пространство возвращается в фокус. Мягкий свет от лампы. Музыка, которую я оставила включенной. Припев из песни Grip группы Bastille проникает глубоко в меня. Что-то о Дьяволе, схватившем за руку и утащившем в ночь.

Неоново-красные цифры на тумбочке показывают семь вечера.

Я соскальзываю с кровати, желая, чтобы температура моего тела вернулась к норме.

Глубоко вздохнув, я надеваю пижамные шорты и футболку, собираю волосы в пучок и сажусь за свой стол.

Мой первый день в выпускном классе начался с катастрофы, но ничто не отнимет у меня Кембридж.

Я достаю свои книги и задания, организованные по методу Эйзенхауэра, и погружаюсь в учебу.

В течение тридцати минут мой разум остается настроен на обучение. Затем я начинаю дрейфовать.

Ручка задевает мою нижнюю губу, когда мои мысли по спирали сворачивают в направлении, которое им не следует брать.

Даже когда я хочу забыть, у моего тела есть своя собственная память. Мое тело все еще помнит, как Эйден держал меня. Как он был жесток, потому что я боролась.

Мои глаза до сих пор помнят ту темную, бездонную пустоту и пренебрежение.

Если бы я не заплакала, что бы он сделал?

Дрожь пробегает по мне при этой мысли.

В старых китайских военных книгах говорится, что лучший способ понять кого-то – это посмотреть на вещи с их точки зрения. Думать, как они.

Ни за что на свете я не стану делать это с Эйденом.

Развратные хулиганы не заслуживают того, чтобы их понимали.

После того как меня окрестили изгоем, я думала, что однажды карма укусит таких ублюдков, как Эйден, за задницу, и он перестанет мучить меня своим существованием в школе.