– Вот с ним вместе теперь и иди одной дорожкой. В своём доме я требую к себе уважения. Предателей здесь не будет!

Я обвела взглядом сидевших за столом притихших гостей. Остановилась глазами на дочери – больше всего на свете сейчас хотелось одного: понять по её лицу, что она, в отличие от брата, ничего не знала. Не предала.

Маша выглядела потрясенной, бледной. У меня сжалось сердце – вот вроде бы она уже была такая языкастая, самостоятельная, но сейчас выглядела, как беззащитный ребёнок.

И мне нужно было оградить её от дальнейшей пытки.

Я снова пробежалась взглядом по комнате. Лица близких, казалось бы, людей, давних, как думала, друзей, теперь чудились мне злобными, уродливыми гримасами, словно я смотрела на них через кривое зеркало боли, которое искажало все вокруг. А может, наоборот, с меня слетели розовые очки?..

Я больше не знала, кому из присутствующих могу доверять. Возможно, кто-из них тоже был в курсе похождений Эдика, покрывал его, врал мне в глаза, смеялся за моей спиной…

Я сжала за спиной руки в кулаки. Ни за что не позволю никому из них увидеть мою слабость. Разглядеть боль. Не дам повода для пересудов, для того, чтобы обсуждать меня, полоскать моё имя, забавляться всей этой драмой…

Выстою. Сильная.

- Дорогие гости, праздник окончен. Дальше каждый отмечает у себя. Спасибо, что пришли.

Я не указала им на дверь рукой, но мой голос делал это куда выразительнее жестов.

Люди начали вставать. Кто-то озирался на меня, видимо, раздумывая, стоит ли выразить мне свою жалость, но, натыкаясь на твёрдый, холодный взгляд, сразу же ретировался; кто-то уходил молча, мудро не предпринимая попытки играть в утешителей…

- Я только вещи соберу и уйду… - сдавленно проговорил Эдик.

Я на него больше не смотрела. Ответила, не поворачивая в его сторону головы…

- Ты уйдёшь сейчас же. И больше ни единой секунды моей жизни не отнимешь.

- Понял.

Я уловила, как он сделал шаг в сторону, но далеко уйти не успел.

- Ну ты, папаша, и говно, оказывается! – раздался звенящий болью голос Маши. – Найти какую-то шалаву у тебя ума хватило, а уйти по-человечески – нет! Так на тебе, на дорожку!

Она схватила со стола блюдо с любимым салатом Эдика и впечатала его отцу в лицо.

- Свинье – свинячьи проводы!

Он заметался по комнате - ослепленный, дезориентированный.

Влетел, не разобравшись, в сына…

Я перехватила взгляд Яна и повторила:

- Забирай своего дорогого папашу и вон отсюда!

Сын уставился на меня с поразительной злобой, видимо, не ожидая, что я его выставлю вон…

- Да ты шутишь, что ли?! Чего взбесилась?! Правда глаза колет, что не молодая уже и есть получше тебя бабы?!

- Глаза сейчас колоть будет у тебя, на столе ещё много интересного, - парировала, вопреки тому, какой болью отзывались во мне его страшные слова. – А баб, знаешь, полно.