— Ну делай… — не выразив никаких эмоций, сказала я, и Герман, подхватив Мирона на руки, пробормотал:

— Сейчас мы пойдём с тобой готовить! А потом маму кормить! А потом…

— А потом… — Мирон задохнулся радостью и схватил Германа за шею, а я впервые поняла, что у меня оказался свободный вечер.

Я ходила как неприкаянная по дому, наблюдая, как Герман с Мироном возятся на кухне. Это было дико. Вообще, чтобы Герман взял на себя обязанности по дому и ребенка было дико, но я задавила внутри себя противный червячок разочарования от того, что мои мысли не исполнились. Я-то думала, что Герман будет махать руками и орать, что я ничего не понимаю, что он то все для семьи делал, а я неблагодарная.

Я закрылась в оранжерее и написала Лине с ее эко стеной. Она обещала заскочить завтра днём и забрать часть растений. Я думала это будет хороший повод для Германа не запирать меня снова. Плюс наконец-то отвязалась бы от соседки, которая была приставуча как клещ.

После ужина Герман с Мироном закрылись в детской и что-то там делали. Я вся извелась, потому что устала ждать разговора о разводе. Ближе к десяти усталый Герман зашёл в спальню и застал меня сидящую в кресле.

"— Я перед тобой виноват… — Герман тяжело выдохнул, сняв с себя маску балагура и домашнего весельчака. На его лице проступили тени и только сейчас я заметила, что годы не только пошли Герману на пользу, но и забрали своё: паутинка морщин у глаз, горизонтальные борозды на лбу.

— Ты же понимаешь, что диалога не будет, потому что я хочу развода? — спросила я, стараясь быть твёрдой, но противная любовь не умирает в секунду. Она живет долгие годы. Живет и напоминает о себе екнувшим сердцем.

— Но я не хочу, Кристин… — Герман положил ладони мне на колени, согревая своим теплом. Но у меня от этих жестов мороз шел по коже. Герман всегда был таким достаточно мужчиной, провожая меня после свидания мы могли посидеть в машине или погулять по парку. И я всегда замерзала, потому что хотела быть красивой и одевалась не по погоде и тогда муж снимал с себя куртку или шарф и укутывал меня как маленькую. — Понимаешь, я все хочу исправить. Я не знаю, как это сделать, но хочу исправить, потому что я не переступил черту.

Герман замолчал. Его руки скользнули выше к моим бёдрам. Провели пальцами по нежной коже.

— Без вас мне нафиг ничего не упало, — признался тяжело Герман, и я спросила зло:

— А что же ты об этом не думал, когда к шлюхе своей уезжал? — мне казалось, что я могла бы заплакать, потому что любовь эта противная сейчас внутри меня стонала и орала как будто ее резали тупым ножом.

— Потому что забыл, что я вам нужен… — горько признался Герман. — У тебя с Миром какой-то свой мир.