Хан присел на корточки возле нашего младшего сына, а я со слезами на глазах только смотрела на них и сжимала руки в кулаки, глотала рыдания и тряслась всем телом.

Галь потрогал щеки отца, потом его шрамы, потом глаза и ласково прижался к нему, как маленький котенок, спрятал лицо у него в шее. И снова я увидела этот хрустальный блеск в его глазах, эту мокрую черноту, которая кажется похожей на потемневший океан, на бурю с грозой.

– Мальчик мой! Сынок! – обнял малыша и прижал к себе, поднимая на руки, зарываясь лицом в его волосики. Какой же он огромный с нашим сыном в руках. Тот кажется совсем крошечным, а Хан – настоящим исполином. И вдруг Галь протянул ручки ко мне. Это было неожиданно. Настолько неожиданно, что я оторопела. Наверное, он запомнил меня, когда я приходила к сетке, отделяющей черный двор от того места, где они гуляли с няньками. Малыши видели меня каждый день. А однажды я даже передала им мяч через ограду. Особенно часто ко мне подходил Галь и подолгу смотрел на меня, а я на него.

Дрожащими руками я взяла сына на руки и, не выдержав, разрыдалась. Он смотрел на меня и трогал пальчиками мои слезы. Потом вырвался и побежал к Эрдэнэ. Но для меня это был огромный подарок, бесценный. Подарок, который я никогда не забуду – первые прикосновения моего сына. Потом я завоюю и остальные, потом я заслужу любовь и старшего. Я сделаю все, чтобы вернуть моих мальчиков.

– Твою мать…внук. Франкенштейн выглядел куда лучше.

– Спасибо дед. Франку до меня далеко.

– Эт точно. Тебе б к пластику потом наведаться.

Пропустил слова деда, отвернулся. А Батыр ко мне подъехал.

– Ну что…внучка. С возвращением домой.

И протянул мне обе руки. Я сжала их в своих, а он вдруг поднес их к своему лицу и прижался к ним старческими губами.

– Прости старого осла…прости, детка. Не мог признать. Или не пытался. Похоронили мы тебя, оплакали и никого больше в свое сердце впустить не могли…Старый дурень. Только Эрдэнэ почувствовала. А я…и зрение не то, и сердце после твоего ухода омертвело. Прости, если сможешь… а не сможешь, пойму. Сам бы вряд ли смог.

Опустилась перед коляской на корточки, сжимая руки старика в своих.

– Значит так было нужно. Значит не была похожа другая я на себя и должна была стать собой, чтоб узнали. Не вините себя…все в прошлом. Начнем с чистого листа. Начнем прямо отсюда.

Генрих прервал наш разговор, он сел ко мне на плечо и с радостными криками принялся ковырять клювом в моих волосах.

– Вот подлиза. Не, ну ты посмотри. Уже целоваться лезет. Генрих, ловелас старый.

Я погладила птицу по перышкам, подставляя губы, чтобы он их тихонечко пощипал.

Невольно поймала взгляд Хана, и внутри все сжалось, стало трудно дышать. Он смотрел диким взглядом на мои губы, а потом резко отвернулся и пошел в сторону комнат.