Благодарю сему моменту у меня появился веский повод заторопиться в квартиру, а не разводить долгие прощания с Киреевым.

-Убегаешь, - усмехается он.

Я кошусь на сына, который с упоением что-то рассматривает по сторонам. Мы стоим на улице, в десятке метров от нашего подъезда, я крепко сжимаю ладонь Кроша, который нетерпеливо топчется на месте.

-Давай, не сейчас, - тихо прошу я.

-Ну, ты же понимаешь, что рано или поздно нам придётся об этом поговорить.

«Лучше поздно», - думаю я, но не говорю об этого слух.

Никитка садится на корточки, прямо напротив мелкого.

-Ну что, парень, давай прощаться, - Крош переводит взгляд с чего-то за моей спиной и с удивлением смотрит на Киреева, будто только сейчас его обнаружил. Никита протягивает ему ладонь для рукопожатия. – Увидимся ещё?

Деть обдумывает слова и неожиданно кивает головой, но руку пожимать отказывается.

Вместо этого вклиниваюсь я.

-Никит, мы пойдём. У меня Анька чего-то трубку не берёт.

-Мам, так Аня вон стоит с кем-то, - подаёт голос ребёнок, заставляя меня обернуться назад.

Впрочем, голову я поворачиваю не столько из-за замечания сына, сколько из-за жгучего чувства того, что кто-то прожигает мой затылок своим тяжёлым взглядом. А я даже не могу предположить, что у него там в этом взгляде… ненависть, злость, обида, али ещё что... Измайлов уже смотрел на меня однажды так, и мне хватило на всю оставшуюся жизнь.

*   *   *

То что я беременна, поняла достаточно быстро. Поняла и не удивилась. Было в этом что-то такое закономерное. Серёжка уехал, а я беременна, ну логично же? Он звонил, поначалу, а я отвечала сухо и невпопад, борясь со своим желанием вернуть его обратно. Одна фраза и он бы вернулся, я это точно знала. Но мне же хотелось другого, чтобы он сам, чтобы он ко мне. Поэтому очень скоро всё наше общение перешло в разговоры об Анютке и какой-то мелкой бытовухе. И потом и вовсе, видя его имя на дисплее передавала трубку дочери, лишь бы избежать этих неловких пауз и виноватых вздохов с обоих сторон.

Я не знала, что ему сказать. Или как ему сказать.

Всё было по-дурацки и путанно.

Анютка тоже грустила. По ночам я тащила её к себе в постель, и утыкалась в родную макушку, так нам  обоим было спокойней.

Если не считать всего вышеперечисленного, то всё протекало вполне спокойно. Работала, воспитывала дочь и в тайне ото всего мира боролась с токсикозом. Даже маме не говорила, просто это казалось неправильным, говорить о ребёнке хоть кому-нибудь раньше Измайлова.

А потом она как-то поняла всё сама, но не стала задавать мне никаких вопросов, что было поразительно. Может быть, чувствовала моё состояние, а может быть, ответов боялась.

Жизнь шла своим чередом, и как оказалось, мир не рухнул без него. Ежемесячно высылал мне деньги, которых хватало закинуть на кредит и ещё немного на жизнь.