Он соблюдал обещание и отвлекал Федора Игнатьевича разговорами.

– Так, почитай, с детства. С родителями я его работал. Мальчики-то, почитай, на моих глазах выросли.

– Мальчики? Ах да, Ирина говорила, что у ее мужа был брат, который то ли умер, то ли в тюрьму попал. – Патриция слушала вполуха, потому что все ее внимание занимал малыш-олененок. Ох ты, Бемби маленький.

– В тюрьму, скажете тоже, – голос у сторожа снова стал ворчливый. – Не попадал он ни в какую тюрьму. Хотя столько лет прошло, что все могло случиться. Своенравный был малец Игорек. Ох своенравный.

Да они все такие были, Девятовы. Своенравные и упертые. Что сыновья, что отец. Он военврач был, Девятов-старший. В доме все по линеечке ходили и команды выполняли. Дисциплина была, шаг вправо, шаг влево жестоко карался. Все мечтал, что сыновья по его стезе пойдут.

– Военными станут? – в голосе Павла теперь слышались странные нотки, но думать об этом Патриции не хотелось.

– Военными врачами. Или хотя бы просто врачами. Олег согласен был, а Игорь ни в какую. Он мечтал стать моряком. И втихаря готовился поступать в мореходку.

– Наверное, наоборот? – Патриция вытерла влажные ладони о штаны и подошла к разговаривающим мужчинам.

Кивнула Павлу, что отвлекающий маневр больше не требуется.

– Что наоборот?

– Но Олег Девятов же не врач, значит, не он мечтал о поступлении в медицинский. Откуда у врача может быть турбаза и оленья ферма?

– Э-э-э, девонька, в жизни-то чего только не бывает. В одночасье все с головы на ноги становится, а с ног на голову, – горько сообщил Федор Игнатьевич. – Но это долгая история и не моя. А я…

– Знаем-знаем, сплетни разводить не приучены, – подхватил Павел с какой-то неестественной веселостью в голосе.

 – Триш, если ты проведала животных, то, может, помолясь, двинемся в обратный путь?

– Шуткуешь, а в жизни молитва никогда не лишняя, – отрезал Федор Игнатьевич сурово. – В такую погоду особенно. Недалеко до беды, недалеко.

– Да перестань ты каркать, дед, – теперь Павел рассердился, будто стоящий перед ними старик и впрямь был вещуном.

– Молодые вы еще, – Федор Игнатьевич горько усмехнулся, – ваши кости на перемену погоды не ломит, и беду вы предчувствовать не умеете.

Это с жизненным опытом приходит.

– Это точно, не умеем, – эхом отозвался Павел. Голос его звучал беспечно, но Патриция стояла так близко, что разглядела его неподвижное и очень белое лицо. Казалось, вся кровь отхлынула от этого лица, стремясь сравнять его с окружающим снегом.

– А я старый, я приближение беды нутром чую. Костями ноющими и вообще всем ливером. Идите с богом, пойду я корвалол приму. Маетно на душе. Как есть маетно.

– Павел, ты что? Тебе плохо? – шепотом спросила Патриция у своего спутника.