И лично я не верю, что твой дед мог совершить убийство. В моей памяти он остался удивительно светлым человеком.

– Антон! – закричала Лика. – Ты был восьмилетним ребенком!

Горе прорвало плотину, выстроенную достоинством, и она горько зарыдала, не в силах больше сдерживаться. Таланов шагнул к ней, обнял, прижал ее голову к своей груди, словно Лика маленький ребенок, а он взрослый, умудренный жизнью, опытный мужчина. А может, так оно и есть. Мальчик, которого она кормила кашей, вырос, и теперь от него пахло чем-то очень мужским, заставляя голову кружиться от этого аромата.

– Тихо-тихо, – приговаривал он, покачивая ее, словно маленькую девочку, – ничего пока не случилось. Мы во всем разберемся. И, по крайней мере, у твоего деда есть один неоспоримый аргумент в свою защиту.

– Какой? – с надеждой спросила Лика, задирая вверх залитое слезами лицо.

– Он уже двадцать лет как мертв. И точно не может быть причастен к тем двум трупам, которые ты нашла сначала на пляже, а потом в бассейне."

"– А может, и не было никаких трупов? – задумчиво сказала Лика. Высвобождаться из кольца его рук ей почему-то не хотелось. Хорошо ей было в этом кольце, спокойно. – Может, это и правда игры моего подсознания, которое противится той страшной правде, которая лезет из его глубин. Может, мне действительно все привиделось. И трупы, и то, что кто-то ударил меня по голове? А на самом деле я просто поскользнулась и упала. Прав Константин Ливерьевич.

– Кстати, Луша, а он не мог быть тем самым человеком, с которым у Регины был роман? В конце концов, твоему деду тогда было уже за шестьдесят, а Благушину тридцать пять. Гораздо более подходящая партия для двадцатилетней девчонки. Да и Катьке в него было влюбиться проще. Учитель, как никак. Все девчонки влюбляются в своих учителей.

– Теоретически мог, – согласилась Лика, подумав. – А практически вряд ли. Я хорошо помню его жену. Они всегда и везде ходили втроем с маленькой дочкой. И Константин Ливерьевич так душевно всегда с ней играл. Он ее просто обожал, понимаешь? И Светлане он рассказал, что однолюб. Вряд ли врал, такие вещи обычно говорят искренне, именно потому, что про них никто не спрашивает.

– Тогда вспоминай, кто мог быть еще? Кто-то взрослый.

– Дядя Дима Ермолаев. Он на соседней улице жил. Лет сорок ему тогда было. Врач из сестрорецкой больницы. К нему еще все бегали, когда кто-то заболевал.

– А уж моя бабушка его просто застращала. – Антон засмеялся широко, раскатисто. – Я же болел в то время постоянно. То сопли, то кашель, то горло, то понос. Так что дядю Диму помню отлично. Да и не забывал, он же по-прежнему на соседней улице живет. Старый дом снес, новый отгрохал. Он как раз после того, как Регину убили, из больницы уволился и в Африку работать уехал.