И мягкий убаюкивающий голос, настолько знакомый, что от одного его тембра по венам растекалась странная будоражащая сознание меланхолия. Она отчаянно ныряла в глубь воспоминаний, пыталась выудить оттуда хоть что-нибудь, путеводную нить, которая распутает этот непонятный клубок. Должно же быть хоть что-то, заусеница на идеально вылизанном прошлом маленькой девочки, которая знала отца и мать, и сестру, и брата. И продолжала верить в фальшивые воспоминание, потому что лишь цепляясь за них могла продолжать считать себя. немножко нормальной.

– Ты ударил ее, – тихо сказал Вандрик, глядя куда-то в лицо Ниму.

Тот странно повел плечами, и даже так-сяк мотнул головой. Значило ли это попытку оправдаться или горделивый жест – оставалось лишь гадать. – Ударил мою Тринадцатую. За одно это тебя стоит превратить в кучу свиного дерьма. Ты вломился в мой дом, и заливал свою паршивую глотку моими винами, ты испортил мой чертов ковер, которому двести с лишним лет. Ты просто мелкий паразит, которого следует прихлопнуть.

Он сделал едва уловимый жест рукой – и глаза Нима наполнились кровью.

Марори закрыла глаза. Он заслужил. Он сам сделал свой выбор.

Но слышать его истошные вопли было все же слишком. Она знала, что пройдет много, очень много времени, прежде чем неизбежность забвения прошлого начнет стирать с них краски. Как знала и то, что они останутся с ней на всю жизнь.

Когда крики Нима стихли, она рискнула открыть глаза.

Вандрик, как ни в чем не бывало, продолжал курить, стоя в луже крови. Его рубашка осталась белоснежной, но на лице Марори различила пару алых брызг. Он вытер их рукавом, повернулся.

– Нужно было заставить его мучиться дольше, но времени почти нет.

Марори рискнула встать.

Тяжесть крыльев, к которой она до сих пор не могла привыкнуть, тянула назад, но она все же отошла на несколько шагов. Прозрачные нити печатей таяли прямо на глазах.

– Откуда ты знаешь меня? – В лоб спросила она.

– Оттуда же, откуда ты знаешь, кто я такой.

– Ты – отец Крэйла.

– Это – наиболее поверхностное знание, – разочарованно бросил он. – Я был уверен, что ты пробудилась окончательно. Что ты помнишь, Марори?

– Тебя. Твой голос. Часы на твоей руке. Их. помню больше всего.

Он молча снял часы, передал ей.

На внутренней крышке, тонкой гравировкой были нанесены всего два слова: «От Тринадцатой».

Часы вывалились из ее ослабевших пальцев.

– Ты и мой отец – что вас связывало?

– Идиот Милс не был тебе отцом, – поспешил развенчать ее уверенность Вандрик.

– Потому что меня вырастили, как какое-то растение у тебя на фабрике? – Произнеси это вслух оказалось намного сложнее, чем казалось.

Вандрик поравнялся с ней, приподнял лицо за подбородок. Глядя на него сверху вниз Марори не могла отделаться от мысли, как же сильно он похож на Крэйла.