– Мама, откуда они знают, что я… что у меня… Мама!!

Марья Дмитриевна появилась на площадке второго этажа. Очки были сдвинуты на макушку.

– Катюш, они звонят каждый день. То Олег, то Саша, то Ира, то какой-то Алексей Северин, которого я не знаю. Что ты кричишь? Что с тобой?

– Зачем ты им рассказываешь, что со мной?!

Ты что, совсем ничего не понимаешь? Тебе меня совсем не жалко, да?

– Катя, Катя, остановись, – сказала Марья Дмитриевна и начала спускаться вниз. – Никто никому ничего не рассказывает. Ну, посуди сама, неужели ты думаешь, что кто-нибудь из нас или из людей, с которыми ты работаешь, поверит в этот абсурд с продажей информации? Конечно, они знают, что у тебя депрессия и нервный срыв. У кого угодно был бы нервный срыв. Да ты еще так устала! Придешь в себя, вернешься на работу. Конечно, ты им нужна, они и звонят…

– Я не вернусь, – закричала Катерина, – Я не смогу жить с таким камнем на шее!

– Что ты знаешь о камнях на шее, девчонка! – вдруг оборвала ее Марья Дмитриевна. – Немедленно умойся и не шуми – бабушка легла…"

"Нужно иметь хоть какое-то мужество, – говорила мама, когда они курили на крылечке, обе очень взволнованные. – Я вижу, как тебе тяжело. Но ты бросила работу. Ты бросила своих людей в самый ответственный момент и в очень неприятной ситуации. Они что должны думать? Они тут совсем ни при чем! Ты бросила Олега. Этого своего ужасного Тимофея, в конце концов! Не перебивай, – властно заявила мать. Иногда она могла быть очень властной. – Ты оставила их справляться, как они умеют, а сама уползла зализывать раны.

– Мамочка, я не могла этого вынести… – взмолилась Катерина.

– А Тимофей как это вынес? Ты знаешь? Что он думал и делал? Чем он виноват? Тем, что он что-то такое про тебя подумал? Так ведь обстоятельства так сложились! Ты имела полное право обидеться. Обиделась – и достаточно. Или ты собираешься проторчать на участке всю оставшуюся жизнь? Ты должна бороться за себя, черт возьми! За себя и за Тимофея, если уж на то пошло. Ты дала ему возможность думать о тебе все, что угодно, – зачем?

– Я даже подойти к нему не могла, мамочка, – ответила Катерина и опять заплакала, тихонько, по-детски. – У него было такое ужасное лицо…

– Ах, лицо! – Марья Дмитриевна и безжалостной быть умела. – Ты же мне говорила, что его любишь. Или врала?

– Нет! – твердо сказала Катерина. – Не врала.

– Тогда скажи мне, дорогая, какое у тебя будет лицо, если ты вдруг совершенно точно про него узнаешь, что он задушил свою бабушку?

Катерина вдруг против воли засмеялась.

– Я не поверю, – произнесла она, икая.

– Может, и он не поверил. Ты же не знаешь. Кроме того, он вообще никому не верит. В принципе. Ему труднее, чем тебе.