Вряд ли он вам нравится, так ведь? А свою стометровку вы уже пробежали – в постели с ним побывали. Будете детям рассказывать, что имели в любовниках Тимофея Кольцова. Для других целей он использовать вас не может – вы неумны и слабы. Да и секс ему не особенно нужен…

– Напрасно вы стараетесь, – сообщила Катерина скучным голосом. – Я не буду обсуждать с вами достоинства Тимофея. И недостатки тоже не буду. Видите ли, Юлечка, вам, конечно, это не приходит в голову, но он – самый лучший человек на свете. Лучше его нет. Я не собираюсь использовать его деньги и возможности – у меня нет ваших амбиций, а те, что есть, я вполне удовлетворяю на своем собственном месте. Я бы с удовольствием использовала его в качестве отца для своих детей, если бы он только согласился на это. – Катерина сладко улыбнулась, а у Юлии вдруг изменилось лицо – стало бабьим от злости и непонимания. – Поэтому поэтические сравнения со стометровками в моем случае не имеют никакого отношения к жизни."

"– Я вообще-то не спортсмен, – низкий тяжелый голос заставил их обеих вздрогнуть и оглянуться. Тимофей стоял совсем близко, прислонившись плечом к полукруглой мраморной колонне. В руке у него был телефон.

– Ты… давно стоишь? – испуганно спросила Катерина. Она моментально позабыла о Юлии и видела только его усталое недовольное лицо с глубокими тенями вокруг глаз. Господи, сколько он слышал из того, что она наговорила?

– Порядочно, – сказал он, отвечая сразу и на вопрос, и на то, о чем она только подумала. Потом он нехотя перевел взгляд на официантку, которая, повинуясь молчаливому приказу, тотчас же придвинула ему стул.

Тимофей кивнул ошарашенной, переполошившейся, как курица, Юлии, как бы отпуская ее, и обратился к Катерине:

– Как ты долетела? Леша сказал, что он тебя встретил и привез в отель…

– До свидания, Тимофей Ильич, – Пробормотала Юлия и быстро вышла, почти выбежала на улицу. Катерина проводила ее глазами.

– Ты все слышал? – спросила она, глядя на вечерний поток беззаботных пешеходов и сверкающих машин.

– Почти, – ответил он. – Что ты мечтаешь сделать из меня отца семейства – слышал. Как это тебе в голову взбрело?

– Сама не знаю, – сказала она, и щеки у нее загорелись тяжелым румянцем. – Прости меня, Тимыч. Я знаю, что ты совсем не хотел бы это услышать…

Но она ошибалась.

Он испытывал глубокое, просто чудовищное смятение. Он не был готов к такому повороту событий и не знал, как должен реагировать. Что именно он должен делать? Ругаться? Негодовать? Кричать, чтобы она это выбросила из головы?

Он не желал ни первого, ни второго, ни третьего. Больше всего ему хотелось… поговорить об этом.