Будет верней назвать его девичьим кошмаром, а вовсе не грезой, и, разглядывая его за столом, я испытывала самое неподобающее для леди желание закрыть глаза руками и завопить как дитя.

– Но вы этого, конечно, не сделали, – предположил Ройс, с улыбкой вспоминая ее несгибаемый дух.

– Нет, только лучше бы сделала, – призналась она с улыбкой, сопровождаемой вздохом. – Я поступила гораздо хуже. Мне было невыносимо глядеть на него, и я сосредоточилась на артишоках, которых никогда прежде не видела. Малькольм заметил, что я наблюдаю, и сообщил, зачем лорд Болдер их ест.

И я захихикала…

Огромные синие глаза заволокли грусть и печаль, и она продолжала:

– Сначала мне удавалось сдерживаться, потом пришлось вытащить платок и прижать к губам, но я так устала от этого, что хихиканье перешло в хохот. Я хохотала и хохотала, и так заразительно, что даже бедняжка Бренна рассмеялась. Мы прыскали в кулаки, пока отец не выслал нас с Бренной из зала.

Подняв на Ройса опечаленные глаза, она весело воскликнула:"

"– Артишоки! Вы когда-нибудь слышали подобную ерунду?

С невероятным усилием Ройс изобразил удивление:

– Вы не верите, что артишоки укрепляют мужскую силу?

– Я… э-э-э… – Дженнифер вспыхнула, сообразив наконец, как неуместна эта тема, но отступать было поздно, и, кроме того, она заинтересовалась: – А вы верите?

– Нет, конечно, – с серьезным видом отвечал Ройс.

 – Каждый знает, что в таких делах помогают лук-порей и грецкие орехи.

– Лук и… – Дженни ужасно сконфузилась, но тут заметила легкое подрагивание его широких плеч, выдававшее смех, и покачала головой с шутливым укором. – Так или иначе, лорд Болдер решил – совершенно справедливо, – что на всей земле недостанет драгоценностей для того, чтобы он взял меня в жены.

А через несколько месяцев я совершила другую непростительную глупость, – сказала она, серьезнее глядя на Ройса, – и отец решил, что я нуждаюсь в более твердой руководящей руке, чем рука моей мачехи.

– Какую же непростительную глупость вы совершили на этот раз?

Она помрачнела.

– Я бросила Александру открытый вызов: либо он возьмет назад все, что рассказывает обо мне, либо пусть встретится со мной на поле чести – на местном турнире, который мы ежегодно устраиваем близ Меррика.

– И он отказался, – сказал Ройс с иронической усмешкой.

– Конечно. Поступи он иначе, это стало бы для него бесчестьем. Кроме того, что я девушка, мне было всего четырнадцать, а ему двадцать. Меня ничуть не заботила его честь, потому что он был… не очень хорошим, – мягко добавила она, но в трех этих словах прозвучало нешуточное страдание.

– А вы пытались когда-нибудь защитить свою честь? – спросил Ройс с незнакомым уколом в сердце. Она кивнула, и тень печальной усмешки коснулась ее губ.