О чем я? Какое страхование? Если доктор уповает на «благословение» при вывихе — и никто из окружающих не крутит пальцем у виска, значит, с медициной тут полный швах. Судебной в том числе.

Судя по всему, доктор сделал все, что мог сделать в его положении.

— Все верно, — сказала я, дослушав.

— Тогда подпишите.

А вот это засада так засада. Я взяла протянутое перо бездумно — голова была занята поиском объяснения, почему я не знаю собственную подпись. Перо легло в пальцы неожиданно ловко, будто я всю жизнь только им и писала и знать не знала никаких шариковых ручек.

Или рискнуть? Я зажмурилась.

— Что с вами, Глафира Андреевна? — встревожился доктор. — Вам нехорошо?

Рука сама вывела несколько закорючек.

— Что-то дурно, да, — пролепетала я, по-прежнему опасаясь раскрыть глаза. Глупо.

Доктор подхватил меня под локоть, усадил в кресло.

— Сейчас я достану нюхательные соли.

Я закашлялась от вони нашатырки, отмахнулась, забыв, что до сих пор держу в руках лист.

— Мне уже лучше, спасибо.

А то ведь не отстанет со своими солями. А я веду себя как дура. В конце концов, доктор сам подсказал мне ответ.

Потрясение. Не каждый день находишь родственника с топором во лбу. Можно и собственное имя забыть.

Я посмотрела на записи."

"«Записано верно, в чем своей рукой удостоверяю и подтверждаю», — было начертано почерком доктора, а дальше — завитушка, накарябанная мной.

Я ойкнула, выронив лист. Он спланировал на пол, я наклонилась, вглядываясь в россыпь извивающихся гусениц. Ни слова не понятно.

Доктор снова сунул мне под нос вонючую гадость, именуемую нюхательными солями.

— Хватит, я пришла в себя. Почти. Оказывается, я не настолько хладнокровна, как хотелось бы.

— У вас удивительная выдержка.

Он поднял с пола бумаги. Я бросила на них прощальный взгляд: «Труп находится в кровати…»

Так. С этим непременно нужно разобраться. Но без свидетелей. Пока меня не упекли в местную дурку. Весьма негуманную, если верить всему, что я читала про медицину былых времен.

А потому сейчас необходимо чем-то заняться, чтобы отвлечься. Вот хотя бы…

С улицы донеслось грустное ржание. Точно!

— Вы не возражаете, если я распрягу и почищу ваших лошадей? — поинтересовалась я.

Лошадей я любила с детства.

Сперва — платонически, если можно так выразиться, по книгам и фильмам. Потом все же упросила отдать меня в кружок при ипподроме и поняла, что любишь кататься — люби и саночки возить. То есть лошадь чистить и из стойла навоз выгребать.

— Не нужно, — улыбнулся Иван Михайлович. — До Ольховки не так далеко, думаю, как только Анастасия Павловна осмотрит пострадавшую, мы перестанем злоупотреблять вашим гостеприимством.

Гостеприимство! Я подлетела в кресле. Людей надо хоть чаем напоить.