Ни сетки, ни масштаба, ни легенды. Впрочем… Вот это — дом и надворные постройки, вот парк и пруд в нем, а вот луг, рядом с которым стоит пасека. Эти маленькие прямоугольники рядом с усадьбой, подписанные «Воробьево», — деревня, а вон там, на краю карты — Чернушки. С одной стороны вдоль границы вилась река — должно быть, за ней соседний уезд, про который говорил Стрельцов.

Я попыталась все это представить — но вместо радости обладания плечи передернуло ознобом. Что станет с этой землей и с людьми, живущими на ней, теперь будет зависеть от моих решений.

— У вас богатое имение, — сказал исправник.

Я перевела глаза на трещину в потолке, явно демонстрирующую «богатство».

Стрельцов проследил за моим взглядом.

— Многие очень богатые люди не ремонтируют дома, пока те не развалятся окончательно, из суеверия.

— Не уверена, что это мой случай.

Он кивнул. Достал из мешка кипу бумаг.

— Это приходно-расходные книги приказчика и экономки. Как я уже сказал, я не успел просмотреть все. Давайте разбираться вместе.

Почему он не успел, стало ясно, когда Стрельцов начал выкладывать документы на стол.

— Это не бухгалтерия, это армагеддон в борделе! — вырвалось у меня.

— Да пьяный дворник журнал учета метел приличней ведет!

Стрельцов поперхнулся.

— Глафира Андреевна! — Он потряс головой, будто пытался вытряхнуть из памяти мои слова. — Будучи совершенно согласен с вами по сути высказывания, не могу согласиться с его формой.

Голос его прозвучал небрежно, но взгляд оставался слегка ошалевшим. А может, и не слегка.

— Если вы найдете более приличествующее барышне описание вот этого, — я указала на ворох документов, — буду вам очень признательна.

Потому что у меня нет других слов.

Обгорелые, пропахшие дымом бумаги мешались с покоробившимися от влаги, хоть и просушенными. Записи экономки, пусть и не тронутые пожаром и потопом, выглядели не лучше — разрозненные листы, которые она не потрудилась сшить, корявый почерк, тут и там то жирные пятна, то кляксы чернил.

Стрельцов глубоко вздохнул.

— Я бы сказал, что эти документы демонстрируют вопиющее небрежение делами и неудавшуюся попытку то ли отвлечь внимание, то ли уничтожить нечто, не предназначенное для посторонних глаз. — Он вдруг широко улыбнулся.

— Хотя должен заметить, что ваша формулировка при всей ее неизящности отличается редкой выразительностью.

Щеки зарделись. Чтобы сменить тему, я приподняла двумя пальцами лист, на котором не то ели борщ, не то пытались кого-то убить.

— Если тетушка допускала, чтобы дела велись в таком виде, убийца явно не Савелий и не экономка, — не удержалась я. — При таком, с позволения сказать, учете можно воровать, пока от дома не останутся одни стены.

Зато я снова становлюсь главной подозреваемой.