А он стоит у камина, опираясь локтем на каминную полку, и сверлит меня своими змеиными глазами!

Да, именно змеиными. Такими же бесстрастными, холодными и немигающими.

— Ребенку нужна мать, — пробормотала последний аргумент. — Неужели у вас нет сердца?

— Сердца? — он хохотнул. — Кто бы говорил мне о сердце, льера! Вы продали вашего сына за титул. Но сверх этого не получите ничего!

Его голос наполнила жгучая ненависть. Лицо потемнело. Резко обозначились скулы, и на коже вновь проступили чешуйки. Он с хрустом сжал свою трость.

— Убирайтесь! — прошипел, дергая за какой-то шнурок.

 — Чтобы духу вашего здесь не было!

Дверь распахнулась. На пороге возник страж с мечом. Кажется, Кайден."

"— Проводи льеру в ее покои, — отрывисто бросил супруг. — И убедись, что она их больше не покинет!

А сам, сильно хромая, пересек комнату, схватил меня за плечо и дернул из кресла. Я только пискнуть успела.

От резкого движения внутри все перевернулось и оборвалось. Тело наполнила острая боль, сознание помутилось. И, уплывая в блаженную темноту, я рухнула прямо в руки супруга.

* * *Очнулась в знакомой комнате, в знакомой кровати.

Открыла глаза и уставилась в потолок с безвкусной лепниной.

Рядом закудахтала Гелла, поправляя подушки:

— Госпожа! Очнулись! Хвала Праотцам и всему Светлому краю!

— Тише, — поморщилась. От ее причитаний начала болеть голова. — Что случилось? Как я тут оказалась?

Ведь не приснилось же мне, что я пошла на темную половину?

Хм… Так покои супруга и назовем. Темная половина. Звучит!

— Ох, ладушка вы моя, так напугали старую няньку! Я чуть душу предкам не отдала! — затараторила Гелла.

 — Стою, значит, я в коридоре, а эти убивцы на меня так и зыркают, аж сердце в грудях заходится. Особенно тот, старшой. А тут лаэрд его позвал. Я и вовсе перепугалась, а ну как обидят вас, сердешную? — На этом месте она начала махать-крутить кистью вокруг лица, будто мух отгоняла.

- Стою, ни жива ни мертва. И вдруг крик раздается! Второй дарг кинулся к кабинету, а тут двери сами раскрылись. Смотрю, Его Светлость стоит на пороге, глаза угольями горят, сам бледный, как смерть, и вас, мою душеньку, на руках держит! — Она всхлипнула в голос.

 — А вы, ласточка моя, головушку-то повесили, рученьки опустили, как есть мертвая!

И нянька заголосила надо мной, как над покойником.

Мне стало жаль несчастную женщину. Это ж как она госпожу свою любит, если так убивается? И вот как я скажу ей, что госпожи больше нет? И что куда она делась, я не знаю?

Ведомая внезапным сочувствием, я похлопала Геллу по пухлой морщинистой руке.

— Ну, хватит, — пробормотала, неловко отводя взгляд, — жива я, ничего со мной не случилось.