и долго не могла заснуть… А еще мне мерещился твой голос, как ты зовешь меня.

В тишине похрустываю крекером, сглатываю и кладу ладонь на солнечное сплетение Матвея, чтобы услышать его сердце.

Тук… тук… тук…

Меня кусает холодный страх, что мы могли потерять друг друга из-за лжи и жестокой игры чокнутой стервы.

Потерять и остаться несчастными с обломанными крыльями на цепях разочарования.

— Я должен был быть сильным для тебя, Ада, — в шепоте Матвея проскальзывает хрипотца, — но я оказался на деле слабым идиотом. Тупым, доверчивым…

— Не говори так, — я отстраняюсь и вглядываюсь в его глаза. Обхватываю его лицо ладонями. — И сейчас я тебя не жалею, Матвей. У меня нет к тебе жалости, и никогда ее не было. Был страшно за тебя, когда я все поняла. И больно. Очень больно.

А затем я его целую. Я чувствую соль своих слез.

— А ты вкусненькая, — шепчет Матвей и поддевает кончиком языка мою верхнюю губу. — Солененькая.

Я издаю короткий тихий смешок, а затем едва слышно спрашиваю:

— А о чем ты хотел со мной поговорить?

— О том, что зову тебя обратно замуж, — улыбается. — И о том, что хватит уже гулять на свободе, Ада. Я начал нервничать. А то вокруг грузчики, риелторы, соседи… А еще какие-нибудь одинокие отцы первоклашек.

— Таких у меня нет, — смеюсь я.

— Или какой-нибудь молодой физкультурник.

— У нас два физрука и оба немолодые, — шепчу я.

— Ты просто можешь погладить мое мужское эго и сказать, что никто со мной не сравнится, — Матвей хмыкает. — Что я самый крутой альфа-самец.

— Никто с тобой не сравнится, — шепчу в его губы, — и ты самый крутой альфа-самец.

На меня накатывает волной жара, и у меня сбивается дыхание, когда рука Матвея скользит по моему бедру и ныряет под край халатика.

— Стены тут действительно тонкие, — шепчу я.

— Я подозревал.

Я его хочу. Как в юности. Со смесью смущения, страха и проникающим в каждую клеточку голодом.

Я встаю, закрываю дверь кухни, щелкаю замком и под темным немигающим взглядом торопливо снимаю трусики.

— Но согласись, защелка на двери кухни — очень продуманно, — решительно седлаю удивленного Матвея и расстегиваю его ширинку.

Он тоже возбужден. Шумно выдыхаю, сжимая в пальцах естество:

— Ты по мне соскучился?

— Очень, — Матвей жадно въедается в мои губы.

На выдохе приподнимаюсь и принимаю его без остатка. Обвиваю его шею руками, выгибаюсь в спине и прижимаюсь к нему.

Сливаюсь с ним в одно целое в медленных покачиваниях, наслаждаясь каждой сладкой секундой тихой близости, в которой нет похоти, а есть нежность и желание врасти друг в друга.

Нас накрывает волна удовольствия, но мы не кричим и не стонем. В тягучих и пронизывающих судорогах мы судорожно выдыхаем, всматриваясь друг другу в глаза, и вновь целуемся.