И теперь даже не может себе позволить порычать.

— Присаживайтесь, — говорю, отходя от стола. — Целебная жидкость почти готова. Отведаете — и станете как огурчик.

Глеб откашливается, явно не спеша выполнять рекомендацию.

— Разве я не приказывал не разводить меня, пока я не в себе? — явно не так зло, как ему бы того хотелось, спрашивает он.

— Это я-то?! — Я вызывающе приподнимаю брови и поворачиваюсь к мужчине, застывшему у стола и сжимающему спинку стула. — А разве это не вы вчера вломились в мою спальню? Разорвали на мне платье? Свадебное, между прочим. А затем, как варвар какой-то, утащили в свою берлогу. А я ведь сопротивлялась!

По мере того, как я припоминаю его ночные завоевания, складка между бровей Глеба становится все глубже. Что, мой дорогой муж, не удается скинуть ответственность? И правильно! Сам виноват!

Видимо, поняв, что эту схватку он проиграл, Глеб отпускается-таки за стол.

— Подобного не повторится, — бросает он, не поднимая на меня взгляд.

Я поворачиваюсь к плите, чтобы скрыть победоносную ухмылку, и наливаю в кружку бульон. Мы это уже проходили. Повторится, Глеб Витальевич. Еще как повторится. Однако в этот раз я уже ученая. Промолчу, дабы не провоцировать.

Опираюсь рукой на стол и ставлю кружку перед Глебом.

— Осторожно. Очень горячо.

Он смотрит на меня так, будто я предлагаю ему отраву. Но все же просовывает пальцы в широкую ручку и подтягивает чашку к себе.

Вот и молодец. Хочется куда большего, нежели просто в гляделки поиграть. Но я ограничиваюсь тем, что он просто рядом. Отворачиваюсь. Достаю из-под раковины небольшую метелочку с совком и наклоняюсь, чтобы собрать разбросанную по кухне гречку.

Глеб вдруг закашливается и с грохотом опускает кружку на стол.

— Ты в таком виде с Витей разговаривала?! — рычит он.

— А что, нельзя? — с невинным видом выпрямляюсь я, догадываясь, что он там увидел. Сменное белье мне пока раздобыть не удалось. А во вчерашнем ходить девушке не пристало.

Упс!

— Это не «нельзя»! — грохочет он, вскакивая из-за стола. — Это недопустимо для моей жены!

Подходит совсем близко, забывшись в порыве гнева или… не гнева? Хватает меня за локоть и притягивает к себе.

Я усмехаюсь, пробегаясь пальчиками по его обнаженной груди.

— Что недопустимо? — Прикусываю губу, даже не намереваясь поднимать на него взгляд. Жадно изучаю рельеф его тела. — Твоей жене недопустимо ходить по твоему дому нагишом? Или готовить тебе завтрак? Может, недопустимо прибираться? Или любить своего мужа?

Скольжу пальцами между нашими телами, расстегивая пуговки.

— Если все это недопустимо, то я отказываюсь, — пожимаю я плечами.

— От чего? — как-то растерянно рокочет он, не упуская из виду неожиданно распахнувшиеся полы рубашки.

— Быть твоей женой, конечно, — равнодушно отмахиваюсь я.