Это я и собираюсь сделать, но оцепенение играет против меня: Фидель, будто что-то почуяв, замедляет шаг и начинает крутить головой. Наверняка, он кого-то другого ищет, но результат остается один: находит именно меня. Я сжимаю пальцы в кулаки — Фидель останавливается. Беру трубку, делая вид, что мне срочно требуется позвонить — идет в мою сторону.

— Мы непременно все исправим, — обещаю выдуманному собеседнику. Нетвердой рукой вешаю трубку — дольше игнорировать пристальный взгляд из-за стойки не представляется возможным.

— Москва деревня, да? — насмешливо подает он голос. — Заскочил сюда по старой памяти, а тут мордашка из-за стойки торчит знакомая. Думаю, надо поздороваться.

Я заставляю себя посмотреть на него. На парня, который когда-то казался мне милым и симпатичным, и с которым я даже — смешно подумать — хотела дружить, ведь он был доверенным лицом Булата. Сейчас его правильные черты лица и кривая улыбка не вызывают во мне ничего, кроме неприятия и тошноты. Я мечтаю, чтобы он поскорее ушел и больше никогда в моей жизни не появлялся.

— Здравствуй, Фидель, — Улыбкой себя не утруждаю и располагающим тоном тоже. Он едва меня не изнасиловал.

Он щурится. С подозрением, недобро.

— А чего это ты на работу подалась?

— Не должна была?

Теперь в его взгляде цветет удовлетворение.

— Тоже отлучили от кормушки, значит?

— Ты ведь куда-то шел? — не выдержав, огрызаюсь я. — Мне нужно работать.

— Так работай. Ты же здесь говорящая башка. Я твой клиент, задаю вопросы, — он наваливается локтем на стойку и требовательно выплевывает: — Номера у вас есть свободные?

Горло сдавливает спазмом негодования, так что рот распахивается сам собой. Начинают пылать щеки. Ублюдок снова пытается меня унижать.

— Есть, — до боли сжав пальцы в балетках, удерживаю его взгляд. — На какой срок? Стандартный, стандартный в видом парк, полюкс. Люксы, к сожалению, все заняты.

— Я с улицы и всегда терпеть не мог таких шлюх как ты, — зло цедит Фидель, игнорируя мою рабочую скороговорку. — Сначала крутите жопой, а когда на эту жопу находите приключений, начинаете вопить, что не такие. И вас, блядь, жалеют, а в итоге в заднице остаешься ты сам.

Мне неуютно, обидно, немного страшно. Чувствую себя совершенно беспомощной. Что мне делать? Позвать охрану?

— Я тебя не понимаю, — от волнения я начинаю бесцельно перекладывать бумаги. — Если ты не уйдешь — я позвоню секьюрити.

— Все ты понимаешь, тварюшка. Пять лет труда к херам полетели из-за дешевой давалки, которая мне сама на трах намекала.

Листы неуклюже разлетаются по столу. Фидель больше не работает у Булата? Считает, что из-за меня? Ерунда. Я здесь совершенно ни при чем. Я никогда ни на кого жаловалась, а тогда мне и вовсе было стыдно.

— Ты ошибаешься насчет меня, Фидель.