– А как тебе мой костюм? – снова лезет под руку Рик, и я рассеянно шучу:

– А ты разве в костюме? Вроде, как обычно выглядишь…

– Вот ты… – смеется он, но глаза как-то опасно блестят.

Мне сейчас категорически не до его обидок. Я хочу развлечься, оторваться, вспомнить себя, совсем недавнюю, всего полгода назад, но иногда кажется, что эти полгода растянулись на века.

Интересно, а он вспоминает?

Встряхиваюсь, прогоняя непрошенные образы и ненужные воспоминания. Не интересно. Не интересно мне!

Ступаю на танцпол, решив сразу отвлечься, улететь в музыке, забыть обо всем на свете.

Музыка, сначала показавшаяся тяжелой, мучительной даже, бьет по голове мягким пыльным мешком, обволакивает, подстраивает движения под мои нужды.

Прикрываю глаза, отпуская себя, принимая такой, какая я сейчас, потерянная, плывущая, разбитая… В конце концов, даже сломанную игрушку можно отдать на переработку, и из нее сделают всякие полезные вещи. Она будет жить таким образом, продолжать свое существование… Новое осмысление буддизма, надо же. Все-таки, мамино воспитание еще отзывается во мне, где-то очень глубоко. А бабушке бы вообще понравилась эта мысль, она у меня была хиппи в семидесятых, да и сейчас может круто отжечь…

Прислушиваюсь к словам речитатива со сцены, тягучим, томительным, идеально совпадающими с медленной тяжелой музыкой. Мужской голос, низкий, хрипловатый, мягко царапает что-то внутри:

Зал, словно подключаясь к общему бессознательному, качает вместе с певцом, невысоким парнишкой совершенно несерьезного вида. Его низкий, хриплый рык вообще ему не подходит, а широкие джинсы и яркая кепка отвлекают, потому отворачиваюсь, оглядывая людей вокруг. Ведьмы, вампиры, где-то сбоку девушка в саване, очень, надо сказать, интересно разорванном в самых стратегически важных местах. Возле нее – толпа упырей, наверно, хотят приложить зубки к свежему покойницкому телу.