Михаил убил ее и должен ответить. То, что он сделал… нам это… очень не нравится.

— Убийца должен ответить! — выгнул грудь колесом Рихтер. — А то по вопросу мистера Бергмана мы голосовали, он важен, плучается, а Мария тогда что? Что же будет, если каждый будет расстреливать того, кто ему не нравится?

— Виноват, — пробурчал Сергеич. — Мне п…дец как жаль! Чесслово, мог бы — вернулся бы туда и все исправил. Но! Карина! Так больно было, так сердце рвалось, что ярость накатила. Простите меня! Я готов, наказывайте, да хоть руку отрубите вот эту, которой стрелял, но только не гоните! Вы — моя семья…

Всхлипнув, он затих. Подождав, когда Лиза переведет его слова, Эстер покачала головой:

— Не знаю. Кто как, а я не хочу быть в одной, х-м… семье с психом, который себя не контролирует. А если, мистер Горбачев, завтра ты на кого-то еще разозлишься?

— Нет! Я любил ее, понимаете? Любил! — невпопад закричал Сергеич и рванул футболку на груди.

Макс кивнул, и глаза его увлажнились.

— Предлагаю простить Михаила Сергеевича. Он показал себя преданным товарищем и отличным бойцом… Ну и другом. Нас мало, мы должны держаться друг за друга.

Меня разрывало от когнитивного диссонанса. Сердцем я не хотел изгонять Сергеича и всячески пытался этому воспрепятствовать, разумом понимал, что иного выхода нет.

— Против! — подняла руку Эстер. — Непредумышленное, в чем я сомневаюсь, убийство — преступление! Нарушение приказа лидера в военное время — трибунал. А сейчас все время — военное!

Как же запела эта милая улыбчивая женщина! Тоже, кстати, помолодевшая. Но она ведь права!

— Против! — Одновременно вскинули руки Рихтер и Бобби, и подошли поближе к Эстер. Все были вооружены, наши тоже. — Нельзя прощать убийство невинного!

Вот только разборок не хватало!

— Уберите оружие! — велел я. — Все уберите оружие. Да, Михаил Сергеич — мой… я мог бы назвать его другом. Но моя личная симпатия и его прежние заслуги никак не повлияют на результат голосования и коллективное решение. Если проголосуете, чтобы он уходил, он уйдет.

Сергеич рухнул на колени.

— Да лучше пристрелите! — Он пополз ко мне на коленях, окончательно разорвав футболку на груди, на грязных щеках пролегли дорожки слез. — На, стреляй, ну? — Потом повернулся к Эстер. — Да, виноват, заслужил. Ухо отрежьте, руку, почку… Стреляйте! Что же вы?

Он дышал часто и тяжело, глаза его безумно сверкали, и я понял, что убиваю его, хоть и оставлю в живых. У него не осталось силы сопротивляться, он все потерял. И вдвойне хуже оттого, что Сергеич признал свою вину: сам себя наказал, а теперь еще и мы его наказываем. Но иначе нельзя. Иначе получится, что у меня есть любимчики, которым закон не писан.

Если бы Сергеич быковал, матерился, сопротивлялся, мне было бы проще, а так сердце кровью обливалось.