Людмила отбросила всякие сомнения и распахнула дверь.

То, что она увидела, показалось ей сценой из малобюджетного фильма ужасов.

Перед ней был просторный, ярко освещенный подвал. Ближе к двери стояло несколько кресел, кожаный диван и низкий стол, на котором лежали какие-то блестящие металлические предметы. Но не это в первую очередь приковывало к себе взгляд.

Возле противоположной стены стояла массивная металлическая крестовина в форме буквы X, и к перекладинам этой крестовины за руки и за ноги была привязана обнаженная женщина. Все ее тело было покрыто ссадинами, кровоточащими рубцами и багровыми кровоподтеками, лицо опухло, один глаз заплыл, из разбитого рта стекала на подбородок струйка крови.

А перед ней, перед этой избитой, истерзанной женщиной стоял голый по пояс мужчина в кожаных штанах, с плеткой в руке. Он поднял плетку для нового удара.

Женщина увидела Людмилу своим здоровым глазом, ее разбитые губы шевельнулись, и она едва слышно проговорила:

И это движение губ не прошло незамеченным: мужчина с плеткой обернулся, увидел вошедших…

И Людмила наконец разглядела его.

То есть она и до этой секунды умом понимала, кто это, но сознание не хотело примириться с очевидным.

Но это лицо было лицом незнакомого, чужого, страшного человека.

Да и человека ли вообще?

В лице Глеба не было ничего человеческого, это была звериная морда, яростный оскал хищного зверя, у которого пытаются отобрать его добычу, законную добычу, которую он уже начал терзать, вкус крови которой почувствовал. Руки Глеба по самые локти были перемазаны кровью, чужой кровью, и даже лицо его было в крови.

– Какого черта вы здесь делаете? – прорычал Глеб и шагнул навстречу отцу и сестре.

– Глеб, что здесь происходит?! – воскликнул Михаил Николаевич, изумленно оглядывая подвал.

– А ты как думаешь? – осклабился Глеб. – На что это, по-твоему, похоже? На урок музыки? На занятия фитнесом?

Михаил Николаевич замолчал, потрясенный. Его подбородок трясся, зрачки расширились, лицо побледнело. Людмила подумала, что отцу плохо, но эта мысль тут же отошла на периферию сознания, отступила перед более насущной: Глеб надвигался на них, в одной руке у него была плетка с длинными извивающимися концами, в другой – кинжал. Он больше ничего не говорил, только скалился и скрежетал зубами, его глаза остекленели и утратили всякое выражение.

Такие же глаза совсем недавно Людмила видела у его матери, когда та тянулась к ее горлу, пытаясь вцепиться в него. Тогда Людмилу спасли сотрудницы клиники, но сейчас ей не на кого было надеяться, не на кого рассчитывать.